Чёрная обезьяна

Я вбежал в ее дом, как будто у меня за спиной горело, спина дымилась, пятки жгло, кидал свою одежду повсюду, носки эти оранжевые, ремни, рубахи, она помогала, невнятно приговаривая шепотом, будто заговаривая что-то, кого-то.

Качнуло лампу в глазах. Перевернулось и зависло в полунаклоне, как ромб, окно. Покрывало на диване красным, шершавым цветком било в самые губы — хотелось поймать его, сорвать со стебля, сжевать…

И вот! И вот! И вот!

И вот всё. Всё. Всё.

Шляпу лампы выровняло, ромб окна встал на место, цветок оказался тряпичным.

Проявилось Алино лицо.

— Дверь была открыта, — сказала она, усмехаясь. — Весь подъезд нас слышал.

Я собрал одежду, она была уже совсем не горячей, а какой-то волглой, будто я раскидал ее во вчерашние лужи.

Носки свои отвратительные натянул.

Какая-то удивительная жизнь настала: ничего не помню, только то, как я с радостью раздеваюсь и как с омерзением одеваюсь, и так непрестанно.

Дверь действительно была открыта. Странно, но показалось, что она нарочно так сделала. Всех призывая… в свидетели.

Изо всех сил улыбнулся Альке, попросил у нее воды — нет; а чаю? — нет; а что мокрое есть дома?.. Встал, сел, постучал пальцами по стеклу, расправил красный цветок на диване, погладил пяткой ворс ковра, в общем, сделал множество разнообразных движений, лишь бы не слышать самого себя.

Надо было срочно выплывать на какой-то другой бережок. Учиться разговаривать на местном языке, а не только камлать всеми частями тела, разговаривая одними гласными, и то не всеми.

Или новый язык создать, пользуясь общими впечатлениями от такой маленькой общей жизни.

…что у нас тут насчет общих впечатлений?..

…эскалатор в метро. Полтора кафе, три прогулки в парке. Гостиница в Велемире. Деревня Княжое.

Негусто крупы для первого отвара.

— Тебе не жарко? — спросил, вскрыв сахарницу и помешав внутри нее сахар маленькой желтой ложечкой.

Аля у плиты наводила какао. Скосилась на сахарницу.

— Жарко?.. — переспросила она. По голосу было понятно, что даже произнося это, она не понимала смысла произносимого. Подошла к столику, поставила чашку с горячим и густым напитком, взяла у меня ложечку и сама насыпала четыре ложки сахару. Хотя я люблю, чтоб две.

— Да. Жарко, — сказал я, забирая ложечку назад и пытаясь размешать ею сахар в какао.

Аля выдала мне ложку покрупней, не такую симпатичную, бледно-серую. А желтую, снова забрав у меня, омыла над раковиной, насухо вытерла полотенцем и вернула в сахарницу.

— Жарко, — улыбнулась Алька и, как она умела, обеими руками взворошила свою красивую гриву, так что лицо совсем потерялось в волосах.

— Жарко, — повторил я, выпил какао залпом и сырую ложку из стакана засунул в сахарницу, в пару к желтенькой.

— Мне к детям, — объявил я.