Чёрная обезьяна

…Когда я пришел в больницу, он как раз отъехал.

Напевая, в привычном уже дурнотном тумане, я прошелся до подъезда и, сбавив голос, но петь не переставая, поднялся на свой этаж. Тянул себя за песенку, как за веревочку. Замолчал бы — упал.

Что у нас нынче с замком?

Но детей слышу, дети дома, дети мои, дети, дети.

Два голоска, будто я в две разные двери позвонил и они прибежали каждый к своим дверям. Поэтому и отвечать надо дважды, желательно в разной тональности, чтоб дочь поняла, что это я к ней обращаюсь, а сын — что к нему.

— Папа! — задорно ответил дочери.

— Папа! — со звериным рыком сыну.

Они на разные голоса заверещали, что — папа! Это папа! Я сам слышал, что папа! Я первая услышала, что папа!

Замок открыли через полминуты. Я нисколько не торопился. Радостно ждал.

Дверь распахнулась. Дети обняли ноги. Каждому досталось по одной ноге.

Теперь детей можно поднести к лицу. Дочка у лица появляется с выражением самозабвенной влюбленности. Сынок ласково и стеснительно кривляется.

Дальше они некоторое время разговаривали между собой:

— Мы кушали днем, а сейчас уже вечер! — терпеливо пояснял сын.

— Кушали, кушали! — не вникала в пояснения дочь.

— Ничего не понимает, — пояснил сын сам себе.

— Кушали, кушали, — повторяла дочь громко.

— Мама дома? — шепотом спросил я.

Они, наконец, совпали в ответах:

— Отлично. Очень хорошо. Бегите в комнату к себе. Я сейчас вам пельмешки сварю.

За обедом они предложили посмотреть азбуку.

Отправив в каждый рот по измазанному майонезом пельменю, я сходил за книжкой.

— А я уже буквы знаю, — хмуро сообщил сын, словно догадываясь, что многие знания не принесут радости.

— И я знаю буквы, — оповестила дочь.

— Ты еще не все знаешь. А я все, — поправил он.

— Знаю, знаю, — вновь не вникая в его замечания, сказала она.

— Ну-ка, посмотрим, — сказал я и раскрыл азбуку.

Она была необычной — буквы там располагались не в алфавитном порядке, а вразброс, только начиналось с «А» и заканчивалось «Я», а дальше всё шло наперекосяк, будто в строгий порядок букв упал камень и все рассыпал.

Букву «А» иллюстрировала девушка, которая, раскрыв пухлые Алькины губы, повторяла: «А… А… А…»

— Какие слова на «А»? — спросили у меня, и я чуть было не назвал одно имя.

— А… — завис я с этим именем на губе и, перебирая какую-то «аэролябию», бессмысленную «ассу» и не нужную никому «аритмию», долго не мог вспомнить ни одного нормального слова, начинающегося с первой буквы алфавита.

— Автобус! — подсказали мне. — Арбуз! — и ткнули пальцем в арбуз на картинке, который был больше, чем автобус.

— Действительно, — согласился я.

После «А» шло «У», почему-то с той же девушкой, тихо повторявшей: «У… У… У…»

Вокруг девушки в беспорядке валялись утюг, улей и бежала прочь жизнерадостная утка.