Чёрная обезьяна

 — Но так как мы с вами уже всё, что могли, обсудили, мне к тому же очень некогда, так что, думаю… Ничего не думаю, просто: всего доброго! Идите! — скривившись, он рывком открыл дверь в свою квартиру и громко захлопнул ее.

— Почему его нельзя поместить в нормальную клинику? — раздался из квартиры профессора женский голос, высокий и неприятный. Я его уже слышал однажды. Таким голосом иногда говорят злые вахтеры или обиженные на весь мир кондукторы в автобусах.

«Что делает кондуктор в доме профессора?» — подумал я.

— Он идиот, ему всё равно, — ответил профессор совсем близко и как будто то ли присаживаясь, то ли вставая.

«Ботинки надевает», — догадался я.

— Это ты идиот и тебе всё равно! — закричала женщина. — Всю жизнь ковыряешься в человеческом мозгу и не можешь вылечить единственного сына…

— Я и тебя… тебя тоже не могу… — негромко произнес профессор, судя по голосу окончательно вставая, расправляя плечи и отаптываясь на месте; однако его никто не слушал, и, пока он хлопал по карманам в поисках ключей (они мягко звякнули в ответ), одновременно открывая дверь, женщина всё еще кричала.

— Сука, — выходя сказал профессор, словно бы сам себе.

Мы встретились с ним глазами. Я был уверен, что он сейчас толкнет меня, привставшего со ступеней, или, не знаю, плюнет куда-нибудь в мою сторону, но он пояснил специально для меня еще раз:

И пошел вниз по ступеням.

Подождав, пока он спустится на один пролет, я тихо, почти на цыпочках пошел следом.

Наверху открылась дверь, и женский голос прокричал вослед:

— Забери его оттуда, я говорю! Иначе я самого тебя уложу туда!

Судя по шагам, профессор остановился. Я ожидал, что он выкрикнет какое-нибудь обидное слово, но он смолчал и медленно пошел дальше.

Я нагнал его на стоянке такси.

— …Вы тут? — спросил он, забираясь в машину. — Ну, поедемте, составите мне компанию…

Он сел на заднее сиденье, как подобает людям, имеющим водителя или часто бывающим за границей, где пассажиры всегда позади.

Мы молчали несколько минут.

— Вы, собственно, кто, я всё никак не запомню? — спросил, наконец, Платон Анатольевич.

Я посмотрел на водителя, может быть, интересуются у него, но водитель рулил себе.

Пожевав губами и поиграв скулами в поисках разумного ответа, я так ничего и не придумал, но профессор тем временем добавил к своему вопросу:

— Хотя без разницы, без разницы… В таких случаях мне по роли положено сказать: без разницы.

Вновь воцарилось молчание, и даже водитель не пытался оценить вслух длину пробок или состояние погод.

Мысленно я перебирал всё то, о чем давно хотел спросить профессора.

«Давайте скажем прямо? — пышно начинал я. — Разве было бы плохо, если бы нас всех извели?»

«Нет, не то», — одергивал сам себя.