Обещания и Гранаты

Взъерошенные, чернильно-черные волосы зачесаны назад, как будто он провел много времени, укладывая их. Его челюсть достаточно остра, чтобы резать стекло, покрыта тонким слоем щетины и обрамляет костную структуру в стиле Адониса, в то время как темные глаза больше напоминают зло, которым он, по слухам, является.

Он возвышается надо мной, выше, чем кто-либо другой, кого я когда-либо знала, черный материал его дорогого костюма идеально облегает каждую мышцу и изгиб стройного, крепкого тела.

Его рука в перчатке поднимается, направляя сотовый телефон в мою сторону, и я понимаю, что он делает.

Почему меня вызвали сюда.

Мой член напрягается под брюками, когда Елена облизывает свои пухлые губы, ее мягкие глаза прикованы к трупу перед нами. Я пытаюсь сосредоточиться и сфокусировать взгляд на чем-нибудь другом, но не могу перестать вспоминать, каково это было, когда они принимали меня, сосали, как будто от этого зависела ее жизнь.

— Ты вернулся, — шепчет она.

Она моргает снова и снова, как будто не может до конца поверить в то, что видит.

— Мертв? — спрашиваю я, нажимая кнопку записи на своем телефоне,

чтобы остановить видео. Засовывая его в карман пальто, и киваю, наконец отрываясь от ее рта, чтобы заметить невидящий взгляд Матео. — Вполне. Уверяю тебя.

Замолчав на несколько ударов сердца, вижу, как плавно поднимается и опускается ее грудь, которая напрягается под белым кружевным материалом платья. Она более прикрыта, чем я когда ее видел в последний раз, платье чуть больше, чем оболочка, которая облегает, как вторая кожа, но почему-то она никогда не выглядела более распутной.

Возможно, дело в контексте: она, в свадебном платье, стоит над мертвым телом своего жениха. И все же ее единственная настоящая реакция была на меня, как будто его смерть не имеет для нее никакого значения.

Наклоняясь, она прижимает два пальца к яремной вене Матео, и мои плечи напрягаются, мысль о ее ДНК где-то рядом с ним заставляет меня нервничать. Не потому, что меня волнует, замешана ли она — в любом случае, через несколько часов это не будет иметь значения, — а потому, что я просто не хочу, чтобы она прикасалась к нему.

Диадема, запутавшаяся в ее волосах, колышется при движении, а тушь размазывается под веками, отчего она выглядит угрюмой и побежденной, хотя я знаю, что она совсем не такая.

Я присматривал за ней после того, как ей исполнилось восемнадцать, выполняя долг перед ее отцом, прежде чем позволил моей развращенности овладеть собой, уступив, когда она попросила меня погубить ее.