Обаятельное чудовище

Левицкий присвистывает, оглядывая здание, ставшее для меня однажды и тюрьмой, и самой изощренной пыточной на долгие пять лет.

— Может, мне тебя подождать? — Тим все еще не выпускает мою руку из своей, поэтому мне приходится повернуться и посмотреть ему в глаза. — Потом вместе поедем в клуб?

Я смотрю на его открытое лицо, и мне жутко хочется еще раз поцеловать эти губы. Хочется касаться его кожи, держать его за руку, плавиться в его объятиях. Целовать Тима становится такой же естественной необходимостью, как дышать воздухом. И это плохо, потому что мне нельзя сейчас привыкать к кому-то. Нельзя привязываться. Это опасно — в первую очередь для него самого. Сам того не подозревая, этот парень становится невольной мишенью. А я этого не хочу.

— Ладно. Мне пора. — Осторожно выдергиваю руку.

Вижу по его глазам, что он хочет поцеловать меня на прощание, но нам нельзя этого делать. По крайней мере, не здесь, где нас могут увидеть.

— До вечера? — Спрашивает Тим.

Его взгляд отрывается от моего лица и скользит по окнам дома. Он словно чувствует мое беспокойство и понимает, с чем оно связано. А я в этот момент перевожу взгляд в другую сторону и оглядываю улицу. Мне начинает казаться, что за нами оттуда кто-то наблюдает, но я никого не вижу.

— До вечера. — Говорю.

Опускаю глаза, разворачиваюсь и иду к дому. Нащупываю ключ, достаю его из кармана, вставляю в замочную скважину, поворачиваю. Слышится глухой щелчок.

— Да? — Я оборачиваюсь.

Тим уже из такси машет мне рукой. Сдержанно улыбнувшись, поднимаю ладонь. Машина трогается с места, я провожаю ее взглядом, а затем еще раз обвожу глазами улицу. Я чувствую опасность, чувствую чей-то взгляд, и по моей спине струится холодный пот.

— Кто-то приходил в мое отсутствие? — С порога задаю Наталье вопрос.

Женщина, тяжело вздохнув, опускает руки:

— Да. Тот, о ком вы меня предупреждали.

— Пытался открыть своим ключом?

— Не смог и стал стучаться.

— Минут десять. Кажется, он был пьян. Если бы стал орать, я бы вызвала полицию, но он только пару раз пнул дверь, потом успокоился и ушел.

— Отлично. — Выдыхаю я с облегчением.

— Что делать, если он еще вернется? — В ее взгляде написан испуг.

— Я постараюсь решить этот вопрос.

Даже не представляю, как, но должна решить.

Я просматриваю записи Натальи, сидя у его кровати. Сиделка обычно тщательно записывает жизненные показатели, температуру, реакции, а также все манипуляции, которые проводит с больным. Интересно, если бы она знала, что представляет из себя этот человек на самом деле, то ее сухие фразы в этом отчете хоть как-то окрасились бы эмоционально? Наверное, нет. Медицина предполагает четкость и взвешенность, и это даже хорошо. Мне тоже понадобится хладнокровие, когда придет час расплаты.