Об исполнении доложить

Поняв, что немецкий национализм живуч, Чухлай сделал ставку на фашизм, идеологию, очень близкую его натуре. (За вандализм, проявленный им в годы командования бандой, сейчас Чухлая нарекли бы фашистом.)

— А я-то удивляюсь, откуда у него такая кличка, — говорю Сугонюку, давая ему новую зарядку на исповедь.

Но, пожалуй, перестарался. Шоха совсем опешил. Проглотил вязкую слюну, душившую его, и глуповато уставился на меня.

— Так вконец раскололся! — ужаснулся он. — А я-то думал, что Филипп Андреевич — камень. В песок перетрешь — капли не выдавишь.

Оценив обстановку, я решил прекратить первый допрос. Шоха буквально отупел от навалившихся на него событий.

— Готовьте машину, — говорю Истомину. — Желательно крытую. Прохор Демьянович приглашает нас в гости. Когда выходишь на связь? Завтра? — спрашиваю Шоху.

— И что должен передать?

— Ответ получить. Я же сообщил, как все стряслось. «Так-таки успел…»

Арест, а особенно навязчивая мысль, что Чухлай «раскололся», быстро и основательно доконали Сугонюка. Мне казалось, что он вполне может продолжить игру уже в нашу пользу. И жаль, если такая возможность останется неиспользованной.

— Угробить самого Чухлая! Думаешь, тебе это простили бы?

— Я-то тут причем, — пробурчал он. — У Надежды с ним свои счеты. Только я думал, за давностью все забылось, ан нет. Я так и доложил.

— А что ты думаешь о «Есауле»? — спрашиваю его.

— О каком? — удивился он. — Никого под такой кличкой не знаю.

На нет и суда нет. Я вопрос задал на всякий случай, почти убежденный, что Сугонюк — не та фигура, которая знает столь далеко идущие планы.

Истомин доложил: «Машина готова».

Прежде чем уехать, мне надо было поговорить с Надеждой.

Она по-прежнему сидела в кабинете главврача. Подняла на меня глаза, ждет решения своей судьбы. Подсел к ней на диван, погладил короткопалую руку, лежавшую на валике. Надо было сказать что-то важное. С этой минуты ее жизнь давала крутой крен. Но у меня не было утешительных слов.

— Так и будем играть в молчанку? — первой не выдержала она. — Говори, все одно догадалась: Филиппу Андреевичу — царство небесное, а я — овдовела, Шоху ты теперь загребешь. — Она говорила не только с болью, но и со скрытой обидой. — Без меня похоронят? Или дозволишь по христианскому обычаю? — и уже просто, по-человечески пояснила: — Чувствую себя виноватой: убила. Хочет душа откупиться…

— По поводу похорон ничего сейчас сказать не могу, а попрощаться… Труп в морге.

— И в моих глазах он не герой, — пояснила она. — Пристрелили бы — стороной обошла, а тут — мой грех.

— Скажу Игорю Александровичу. А сейчас тебе уснуть бы. Извелась вся.

Я уже был в дверях, когда она сердито спросила:

— Говоришь «до свидания», а меж слов чую: на веки вечные — «аминь!».