Об исполнении доложить

Прежде чем встретиться с Сугонюком, необходимо было побеседовать с Надеждой, разузнать, как реагировал на события Шоха, и исходя из этого выработать тактику будущего допроса.

Когда я приоткрыл дверь в кабинет главврача, Надежда вздрогнула, привстала с дивана. Увидела меня — с невольным облегчением вздохнула.

— Что? — прохрипела она сдавленным шепотом. Это означало: «Умер?»

Я пожал неопределенно плечами.

— Как Шоха-то? Доведался — не обрадовался?

— Язык отняло, — ответила Надежда, начиная освобождаться от скованности. — Ору на него: «Кого в дом привел? Кому с головой выдал?» Хоть бы тявкнул! Ни слова, ни полслова, в летнюю кухню — и к одиннадцатому улью. Затем в подвал. Железный ящичек — под бочку с капустой. Достал автомат, набил деньгами торбу, выправил себе новый паспорт, военный билет и трудовую. Спрятал на огороде, думал, я, дура, не увижу. Пистолетом обзавелся, выгревает за ремнем, под пиджаком.

Приготовился к побегу. Борзов был прав, настаивая на его аресте. Но пока неизвестность мучает Шоху сильнее страха, уж очень ему хочется, чтобы все обошлось, утряслось, успокоилось.

— «Я, — говорит, съезжу в одно место по делам, а ты напишешь, каким боком все обернется. Только письма в селе не бросай, не поленись, выйди в Светлово на вокзал, заадресуешь в Шахты, до востребования, на Шилова Якова Васильевича». Учил меня, как надо отвечать следователю: «Муж инвалид, поехал в Москву к профессору. Стой, — говорит, — на том, что ты пострадавшего не знаешь. Мужа дома не было, а этот принес кое-что на обмен». Наказал приготовить торбу. Набил ее пожитками, сунул водку, привезенную из Ростова.

Тревога вновь начала мучить ее. Глаза так и молят: «Да не молчи ты!» Спрашивает:

— Умрет Филипп Андреевич? А может, уже отдал богу душу?

— Врачи считают положение безнадежным.

Стала вмиг бело-синяя. Выдохнула:

— В любом случае тебя обвинить не в чем. Оборонялась.

Перенервничавший, измученный неизвестностью, сомневающийся и надеявшийся на удачу, терзаемый страхом сидел Прохор Сугонюк под дверями санпропускника. Вышла няня, спросила:

— Ты, что ли, Прохор Демьянович?

— Ну я, — поднялся он с лавки.

— Если ты, то тебя пораненный просит. Врач дозволил, но на одну минуточку. Имей совесть, не задерживайся.

Она заставила его снять шинель. Сугонюк предпочитал одеваться как фронтовик, в военное. Худой, бледный, часто морщившийся от боли в плече, он своим страдальческим видом вызывал сочувствие окружающих, особенно жалели его пожилые женщины. И санитарка расчувствовалась.

— Вот халат тебе поновее. Да одень по-людски, в хирургию идешь.

Возле ординаторской Сугонюка ждал Истомин. В докторском халате, в колпаке.

Тот оробел перед незнакомым доктором.