Далекие странники (перевод новеллы)

Чжан Чэнлин украдкой потянул за рукав Чжоу Цзышу и спросил, не веря своим глазам:

— Шифу... эти цепи пропустили насквозь?

— Ш-ш! — Чжоу Цзышу окинул мрачным взглядом сидевшего на кровати человека и убедился в отсутствии кандалов: металлические звенья пронзали тело, пробив лопатки и колени. Плоть вокруг ран сгнила, оголив кости. Выживание в подобном состоянии само по себе было подвигом.

В тёмном помещении стояла невыносимая вонь испражнений. Давно потерявшая цвет одежда старика превратилась в полуистлевшие лохмотья, непристойно обнажавшие сморщенное тело. Зрелище производило поистине гнетущее впечатление.

Прикованный узник открыл рот и натужно, будто ему давно не приходилось разговаривать, медленно и невнятно просипел:

— Кто… вы? Где… Лун Сяо?[348]

— Лун Сяо — это полупарализованный калека в самоходной коляске? Он мёртв. Кем он тебе приходился?"

"Услышав слова Е Байи, старик надолго уставился пустым взглядом куда-то вдаль. Вдруг он широко открыл рот и затрясся в будто бы в искреннем, но странно беззвучном смехе. Уголки его глаз увлажнились, пара мутных капель скользнула по щекам и сорвалась с подбородка. Слёзы быстро исчезли, и он вновь засмеялся, словно безумец. Не обратив внимания на эту жутковатую смену настроений, Е Байи присел на корточки, чтобы осмотреть цепи.

Поразмыслив, он протянул руку Чжоу Цзышу:

— Одолжи свой меч.

Чжоу Цзышу догадался, что тот собирается освободить узника, поэтому достал Байи и протянул рукоятью вперёд. Взяв меч, Е Байи рубанул по цепи. Раздался громкий лязг, но на металле не осталось даже зарубки. Зато лезвие меча после удара продолжало сильно дрожать. Сердце Чжоу Цзышу болезненно затрепетало с ним в такт.

— Не нужно… Не тратьте силы впустую… Это бесполезно, — внезапно проскрипел старик.

— За какой ужасный поступок тот паралитик так сильно тебя возненавидел? — спросил Е Байи.

Старик не спешил отвечать, но в конце концов тяжело вздохнул и произнёс:

— Я… единственный ужасный поступок, что я совершил, — вырастил такого… сына, как он.

Присутствовавшие обменялись удивлёнными взглядами. Теперь стало понятно, почему Лун Сяо впал в ярость, когда Е Байи сказал ему: «Видать, ты родной сын Лун Цюэ». Старым обжорой руководило божественное провидение, не иначе. Пусть случайно, но он оказался прав насчёт столь невообразимой родственной связи.

Вэнь Кэсин нарушил воцарившуюся тишину:

— Когда вы говорите «Лун Сяо», «Сяо» — это ведь не «сыновний» от «сыновней почтительности»?

Подозревая, что Вэнь Кэсин надавил старику на больное место,[349] Чжоу Цзышу ощутимо ткнул болтуна локтем. Не посмев уклониться, Вэнь Кэсин потёр ушибленные рёбра и посмотрел в ответ округлёнными от обиды глазами.

Из горла Лун Цюэ вырвались хриплые звуки, отдалённо напоминавшие смех.