Номер 19

Со стены детской комнаты, уставленной плюшевыми игрушками, на них смотрит и улыбается диснеевская Русалочка из своего подводного царства. Она сидит верхом на нелепом розовом морском коньке. Рядом с ней на рисунке пускает пузыри и корчит рожу неуклюжая желтая рыбешка. Мимо проплывает еще один морской конек с глуповатой мордочкой. Он высовывает и показывает свой длинный розовый язык.

В тусклых тенях ночного светильника картинка выглядит угрожающе.

Огромные раковины, поляна, затонувший корабль, растопыренные голые ветки кораллов, посиневший краб.

И улыбки.

Неуместные лживые оскалы с идеально ровными белыми зубами.

Дурацкие фотообои. Образы, которые должны создавать уют для ребенка, лишь раздражают, пугают.

На потолке расклеены звездочки. Очередной хитрый способ вытянуть из любящих родителей побольше денег. Планировалось, что звезды будут светиться в темноте, но в результате висят темными пятнами, отчего комната выглядит неопрятно.

Не светят.

Бракованные.

Не работают. А это уже хитрый способ родителей, сэкономить на покупке бесполезных игрушек. Купить дешевый аналог.

– Закрывай глазки. Я, ым, рядом. Все хорошо.

– Не обманывай. Ничего не хорошо. – Девочка зарывается носом в волосы старшей сестры.

– Ым, не обманываю.

– Нет. Я знаю. Обманываешь. Все знаю. Ты врешь! Ты всегда ым-каешь, когда все плохо.

Старшая сестра в ответ гладит подрагивающие плечи младшей.

Девочка права.

Желтая рыбешка, носастый морской конек, непрекращающийся скрип виолончели в голове и потухшие звезды на потолке тоже знают, что малышка права.

Проклятое «ым».

Его не вылечить. «Ым». К нему невозможно привыкнуть. И от него не избавиться.

«Дефект».

Так сказал доктор.

«У вашей девочки дефект»."

"И Лилия ничего не может поделать со своим дефектом. Его не скрыть. Его нельзя контролировать. Стоит открыть рот, как вместо слов из него вырываются мычания.

Это началось в раннем детстве.

Тогда, в те, как теперь кажется, далекие времена, отец сильно пил. Маленькая Лилия видела, как он пьяный выходит из себя. Орет, издевается над мамой и проклинает свою невыносимую жизнь.

«Это все из-за вас! Вы мне мешаете! Зачем я женился на тебе? Достали».

Лилия боялась.

Она и сейчас боится.

Боится вспоминать.

«Заткнись, животное! Ты конченая тварь, мразь!» «А она», он говорил о своей дочери, «она вонючее бесовское отродье!» «Сейчас же все прекратили пищать!»

После очередного отцовского срыва Лилия начала заикаться. Тогда и появилась эта музыка. Этот звук. Рыдание и плач струн в ее голове.

С каждой новой пережитой семейной сценой звук виолончели становился громче. Настойчивый пронзительный писк, шершавый разлохмаченный смычок трущийся о расстроенные струны. И чем сильнее звучала виолончель, тем труднее девочке было произносить обычные слова.