Ночь над прерией

Волосы рвал ветер, напор его заставлял ее пригибаться, чтобы устоять на ногах, и она боялась, что буря потащит ее, как и машину, и куда-нибудь зашвырнет. Нужно было уходить с открытого места в какую-нибудь поперечную ложбину. Но как? Попытайся только сделать шаг, не держись за автомобиль — и тут же потеряешь равновесие на скользкой, неровной, залитой водой земле.

Напряжение для девушки было слишком велико. Колени ее дрожали. Даже повернувшись спиной к буре, она лишь с трудом могла дышать. У нее кружилась голова, и она была уже настолько измучена, что все ей становилось безразлично. Но она еще внушала себе: это трусость — терять надежду. «Буду бороться, бороться, пока еще могу думать… еще думать… могу… отец… мать… да, да… думать…»

— Стоун-хорн! — вдруг крикнула она.

Он был не единственный, кто мог знать, куда она поехала, но он был единственный, от кого она могла ждать, что он… что он, может быть… последует за ней… и что он выдержит бурю…

Буря унесла ее крик. Но тут и в самом деле явился тот, кого она звала.

Его руки схватили ее, словно ребенка, и она ощутила человеческое тело, как саму жизнь. Она живет! Он отнес ее куда-то в сторону, она не знала, далеко ли и куда, но она была так надежно укрыта, что перестала думать и никакого чувства больше уже каким-либо словом выразить бы не могла.

Буйство непогоды, кажется, утихало. Она, конечно, была в боковой долине, — это ей скорее подсказал инстинкт, чем сознание. Голова у нее запрокинулась назад, ей нашлась какая-то опора, и девушка заснула.

Когда она проснулась, то сперва не могла понять, где она, но у нее было все же достаточно такта, чтобы не нарушать спокойствия вопросами. Ее веки открылись лишь наполовину, и она не ощущала света, но не воспринимала и непроглядной тьмы. В последнем тумане слегка поблескивала звездочка, шумела утекающая вода, ветер поглаживал травы, которые до того терзал. Она улыбнулась, потому что почувствовала, что ее голова лежит на плече человека. Она повернула к нему лицо и все еще не произнесла ни слова. Но она чувствовала, что снова живет, что она не умерла, не захлебнулась в грязной воде.

Когда он привлек ее к себе — медленно, осторожно, потом решительно обнял со всей его силой, она поняла: исполняется то, что она втайне предчувствовала, что она с робостью лелеяла в мечтах, и первая страсть ее юного тела и юной души слилась с глубокой страстью мужчины, стала для нее болью блаженства.

— Инеа-хе-юкан, — произнесла она тихо, отчетливо, благоговейно, когда, лежа на мокрой траве, снова увидела месяц и звезды.

Глаза ее вопрошали, но она знала все, что с этим связано, она внутренне решилась. Она могла ждать: блаженство не знает времени.