Никто, кроме нас!

Положил на него светокристалл. Синеватое свечение было бледным, но достаточным, чтобы рассмотреть кроки.

Я вспомнил – отчетливо, как хорошо выученный урок – схему в ящике с песком. Околица станицы. Брошенная бензозаправка «Лукойл». Ряды спиралей колючки. Спичечные коробки – турецкие кунги с продуктами. Вокруг – зенитки, дежурит пара «Кобр». Мои цели – слева полосой.

Будут два захода. Первый – бутылки. Второй – ракеты по живой силе. Позавчера у Илюшки Лобова ракеты опять заклинили… Могут рвануть. Могут. Я начал выкладывать бутылки на желоба – вправо-влево, головками спичек к себе. Приготовил зажигалку, пригнулся, чтобы не задувал ветер.

Магниевые огни спереди. Я отчетливо видел макет. Точно как Колька сделал. Макет. Откуда тут макет?

Нет, не макет. Все по-настоящему.

Я стал поджигать охотничьи спички. Они загорались сразу, и через три-четыре секунды горели все. Слева и справа. Металлически блеснули ряды колючки внизу. Кунги росли.

Я рванул заслонки. Бутылки полетели вниз. Молча. Почему-то я так и подумал – «молча». И сразу же внизу стало расплескиваться темное пламя.

Это сделал я? Я поджег?!

Разворот – мой пилот закладывал его так, что я охнул. Площадка, над которой мы пролетели, горела, и я вдруг услышал гортанные крики, а потом – потом взревели сирены, сразу несколько, мощно и тягуче. В этом вое бежали люди – люди в форме и полураздетые, они выскакивали из других кунгов и явно ничего не понимали.

Я нажал кнопки электроспусков.

Когда земля толкнулась в колеса, я дернулся, как от удара током.

– Прилетели, – Витька обернулся ко мне, снимая шлем.

– Колька, тебе помочь дойти? – спросил Захарка, трогая меня за плечо. Я помотал головой, поднимаясь. – Как слетали?

Бетон был теплым и почему-то качался под ногами.

– Все в ажуре, – ответил я. – Ну ладно. Мы спать.

Посвист пуль. Веток хруст.

Штык. Кинжал. Винтовка.

Каждый пень и каждый куст

Бьют фашистов ловко!

Взрывы яростных гранат

И сплошной свинцовый град

Коллеги – тощий седой негр, смуглый потный толстячок, снимавший все происходящее небольшой камерой, и европеец с длинной нижней челюстью дегенерата – с важным видом кивали в знак согласия. На лицах офицеров не читалось ничего – они были замкнуты и безразличны; только лицо майора оживилось, когда женщина с повязкой закончила говорить и выбежавший из середины строя светловолосый мальчик лет десяти, подав ей, сходившей с трибуны, букет цветов, оттарабанил по-английски:

– Какой милый мальчик, – женщина продолжала говорить по-русски, взяв ребенка за плечо и не забыв развернуть его в сторону камеры, которую одарила широчайшей улыбкой. – Как тебя зовут?

– Саш… – мальчишка метнулся взглядом к майору. – Алекс.

– Алекс, ты хочешь поехать в Америку? – женщина снова улыбнулась – поощрительно.