Никому о нас не говори (СИ)

Усмехаюсь и этой же кнопкой поднимаю стекло обратно. Что он там разглядеть-то пытался? Или отец попросил досмотреть тачку?

Как только оказываюсь снова отделённым от внешнего мира, понимаю: чем дольше сижу здесь, тем больше вероятность, что не заставлю себя выйти отсюда. И даже то, что я делаю это ради Ани, мне не поможет.

Я не хочу разговаривать с отцом. Не хочу видеть его. Там, в Богудонии, мне лучше. Я хотя бы не дышу ненавистью ко всему меня окружающему. Единственное, чем бы я сейчас с удовольствием воспользовался в доме отца, — это нормальный душ.

Да к чёрту. Перед смертью не надышишься.

Выхожу из машины под проливной дождь. Накидываю капюшон ветровки, а под её полы тут же забирается сырой воздух. Надо бы взять ещё какие-нибудь вещи из дома. Иметь одну футболку и одну толстовку не прикольно."

"Но острая, как нож, мысль, приводит в чувство. Куда взять-то? Как только я переступлю порог этого дома, то, возможно, от Богудонии останутся лишь воспоминания. Хочу ли я этого? Сука, нет, конечно. Вечно я тоже по чужим углам не буду бегать, но и заканчивать всё так тоже планов не было. Но всё равно закрываю за собой входную дверь. И щелчок замка в ней как гильотина. Путь на свободу отрезан.

— Тимур Алексеевич? — В коридоре появляется наша горничная. Она спешно вытирает руки о фартук и испуганно смотрит на то, как я скидываю кроссовки. — А… Ужин уже закончился, но я могу накрыть вам отдельно, если хотите.

— Не надо, — отвечаю холодно. Меня явно не ожидали увидеть на пороге. — Где отец?

— Ушёл в кабинет к себе, кажется.

— А Лена? — прислушиваюсь к звукам в доме.

— Елены Николаевны нет сейчас.

Отлично. Хоть какая-то приятная новость. Пересекаться с Крысёнышем сейчас — это как быку красной тряпкой перед носом помахать. Сцепиться с ней в перепалке и сорваться мне ничего не стоит.

Я поднимаюсь к отцу в кабинет с чувством, что по мне каток проехался. Каждый шаг — это усилие над собой. Зверская пытка.

Если бы я только знал, как можно помочь Ане по-другому, то ничто бы меня не заставило явиться к отцу. Встать перед ним и смотреть прямо в глаза. Как сейчас…

— Тимур? — отец делает вид, что удивлён.

А ещё он сидит в своём кожаном кресле, откинувшись на него спиной. Верх белой рубашки вальяжно расстёгнут, а в руках стакан, наполненный, скорее всего, чистым виски. В небольшом кабинете зашторены окна, и свет идёт только от лампы на отцовском столе.

— Какой сюрприз, — мой папаша язвительно скалится.

Цирк. Причем дешёвый и отвратный. Стиснув зубы, прохожу от двери к небольшому диванчику у стены. Сев на него, стараюсь не думать, сколько баб на нём перетрахал мой отец.

— Что хотел? Деньги закончились? — усмехается он и делает глоток своего пойла из стакана.