Никогда не отступай

Я на вашем месте сделал бы то же самое, пошел бы на выручку к форту.

Эндрю, не обращая внимания на свистевшие пули, стал разглядывать в бинокль бронированные самоходки.

— Именно так Ганс их и описал. Способны ли наши двадцатифунтовки что-нибудь сделать с ними?

— Мы подпустили их на двести ярдов, но все равно снаряды отскакивают от брони, как мячики, — с досадой ответил Винсент. — Я очень сожалею, сэр, но мы потеряли целую батарею — одно из орудий при первой атаке бантагов, остальные три при попытке закрепиться на позиции.

Эндрю кивнул, ничего не ответив. Потери были одним из непременных условий игры, которую они вели.

— Значит, остановить их на первом рубеже не удалось.

— Нет, сэр, мы лишь задержали их ненадолго.

Эндрю посмотрел на северо-восток, в сторону Джанкшн-Сити. В вечерних сумерках было видно, как бригада рабочих разгружает с платформы тяжелую пятидесятифунтовую пушку и две тридцатифунтовые, привезенные им из Порт-Линкольна. Несколько лошадей уже тащили одно из орудий в восточном направлении, где его должны были установить в земляной крепости за пределами города.

Он опять перевел взгляд на броневики, оценивая их скорость. К тому времени, когда они доберутся до города, уже стемнеет. Продолжит ли Гаарк атаку? Вне всякого сомнения. Он же понимает, что через двенадцать часов к ним может прибыть многотысячное подкрепление с трех сторон.

Винсенту удалось выиграть время, достаточное для подвозки тяжелых орудий, и не стоило дополнительно терять людей, пытаясь задержать противника на промежуточном рубеже.

— Смотрите, это он! — воскликнул Винсент.

На противоположной гряде показался всадник на белом коне. Эндрю, подняв к глазам бинокль, внимательно разглядывал его. Гаарк остановился и, развернув лошадь, тоже достал бинокль.

«Любопытно, — подумал Эндрю. — Очевидно, он и вправду умеет читать мысли, вроде кар-карта мерков Тамуки». Смутное ощущение чего-то постороннего в мозгу, беспокоившее его вот уже несколько месяцев, стало теперь вполне явственным. Но в отличие от Тамуки в Гаарке чувствовалась не первобытная ярость, а трезвая холодная расчетливость, служившая своего рода зеркальным отражением собственных мыслей Эндрю.

Эндрю почувствовал себя как актер на сцене, от которого ожидают каких-то действий. Он понял, что Гаарк хочет испытать его, угадать его намерения, и решил, что не следует проявлять никаких чувств — ни испуга, ни гнева — не раскрывать себя. Ощущение было непривычное.