Няня поневоле (СИ)

— Илья! — зову беспристрастным голосом.

— Ты бы позвонил, пап, — бухтит мой старший отпрыск, подскакивая и на ходу застегивая ширинку. — Я бы поднялся…

— Пошла вон, — киваю я девке, и как только за ней закрывается дверь, рыкаю нетерпеливо. — Ты что-нибудь знаешь об Аполлинарии?

— Клянусь богом, нет! — резко отвечает Илья. Не раздумывает, не мямлит. Не трет подбородок или башку. — У нас с Аглаей все серьезно. Я даже думаю развестись с Катей.

— Не повторяй моих ошибок, сынок, — вздыхаю я, устало опускаясь в кресло. — Кабаки и бабы доведут до цугундера, — на автомате выдаю избитую цитату.

— Все так плохо, пап? — смотрит на меня участливо сын и садится напротив. — Может, чайку или чего покрепче?

— Да, давай, — махнув рукой, решаю я. По большому счету мне и посоветоваться не с кем. А Илья свой человек. Прекрасно знает мою жену. Да и мозгами его бог не обидел.

— Меня ни для кого нет! — заявляет он секретарше.

— А если, — слышу я ее блеянье.

— Ни для кого! — отрезает Илья. — Даже если мне позвонит министр финансов…

«Ну, он обычно звонит мне, — хмыкаю я, наблюдая, как сын возвращается обратно. Достает из бара непочатую бутылку коньяка. Какие-то чипсы и банки с разной снедью. Фуа-гра, оливки, каперсы, анчоусы.

— Давай как раньше, — предлагает он, подмигивая. И я киваю, соглашаясь. Давние привычки, словно ритуалы, объединяют нас. В год, когда умерла Нина, моя первая жена и мать моих детей, мы с Ильей так и питались. Настька училась в Лондоне. А мы, по сути, остались одни. Доставали выпивку и консервы, хранящиеся в кладовке, и бухали по-черному.

— Только холодца не хватает, — криво усмехается Илья. — И свиных ушей. Помнишь, уминали за обе щеки?

— И жрали же, — ухмыляюсь я, дергая за кольцо банку с оливками. — Не бросай Катьку, — говорю глубокомысленно. — Она, конечно, идиотка. Но любит тебя. А всем молодым пуськам нужны лишь наши бабки, сынок.

— Твоей, выходит, нет, — бьет по больному Илья. — Что слышно? Где она окопалась?

— Если б знал, уже бы забрал, — тяжело вздыхаю я и, потянувшись за анчоусом, капаю оливковым маслом на рукав пиджака. — Твою мать, — рычу глухо. Стаскиваю с плеч испорченную вещь и кидаю на пол. — Потом выброси или отдай кому.

Настроение портится окончательно. Но нет повода не выпить. Спрятав в карман бриллиантовые запонки, закатываю рукава на рубашке.

— Гудим, сынок, — киваю, решая напиться. Пусть ничего нельзя поделать. И найти Аполлинарию почти невозможно. Но хоть залить свое горе я могу. Первый раз за полгода.

— Я с тобой, папа, — серьезно заявляет Илья, открывая вторую бутылку коньяка. — Если нужно куда поехать, только скажи. Или тут останусь, подменю. Одним словом, ты всегда можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо, мой дорогой, — говорю, выдыхая, чувствуя облегчение.