Няня поневоле (СИ)

Прикрываю сына полами куртки и каждую минуту трогаю губами маленькую кнопку носа. Почти час хожу по вычищенным мною дорожкам и точно знаю, что с соседних участков меня не видно. С одной стороны прикрывает от посторонних глаз хозяйский дом, а с другой — гараж и мастерская. Шаг влево, шаг вправо… И когда во двор въезжает мощный белый внедорожник, радостно спешу поприветствовать хозяина дома.

— Нет, — мотает он головой. — Это краткий пересказ чистосердечного признания гражданина Шмелева Ильи Федоровича. — Первое, что он давал здесь, в Щелбанчике, потерялось таинственным образом. А это состряпано адвокатом. Под убийство по неосторожности пытаются подвести и срок отхватить поменьше.

— Мне все равно, — заявляю довольно. — Главное, ко мне больше нет никаких претензий у полиции. Наверное, домой можем ехать? А то загостились у вас…

— Да нам, старикам, с вами веселее, — добродушно отмахивается он. — Вон, мои тетки аж духом воспряли. И над Марком трясутся как курицы над яйцом.

— Приезжайте в гости к нам в Никитск, Петр Иванович. Баньку истопим, на охоту сходим. У меня же угодья вокруг, — рассказываю азартно. На автомате прижимаю губы к носику сына. А он холодный! Замерз ребенок. А папаша на морозе лясы точит… Хана мне. Сейчас Линара с землей сравняет.

На автомате поднимаю глаза на окна. Моя любимая машет мне из кухни. Показывает настойчиво «заходи!». Мой личный главнокомандующий и солдат моей армии в одном лице. Единственный человек на свете, кому могу доверять безраздельно.

— Ты береги ее, — тихо напутствует хозяин дома. — Такие жены на вес золота. В беде и в радости. И все чувства на лице написаны. Любит она тебя…

— Я ее тоже, — бурчу нехотя. Устремляюсь внутрь, кляня себя за излишнюю забывчивость. Доверили погулять с ребенком. А я…

Влетаю в коридор на всех парах и, вручив сына жене, жду сурового приговора. Но моя милая, прижав ребенка к груди, осторожно просовывает палец между комбинезоном и маленькой шейкой. Заявляет безапелляционно.

— Вспотел! Ты его опять в свою куртку кутал, Сережа!

— Да я думал, ему холодно, — тяжко вздыхаю я, словно сознаюсь во всех прегрешениях.

Сморю на любимую женщину, целующую моего сына и считающую Марка своим, и неожиданно ловлю себя на странной мысли.

«А смогла бы Вероника принять чужого ребенка и полюбить его, как своего собственного?»

Ответ я знаю заранее. Нет. Моя первая жена была слишком избалованной, чтобы любить кого-то еще кроме самой себя. Холодная, слишком спокойная женщина нереальной красоты. Меня она просто терпела рядом. Может, любила… Наверное… Ну, уж точно, прав Петр Иванович, любовь Линары видна невооруженным глазом. Как глянет зелеными глазищами, так сердце колотится, словно бешеное.