Незнакомка с родинкой на щеке

Дни для меня тянулись медленно: я ждала, ждала – с самого рассвета и до того часа, как закрывала глаза перед сном – ждала, что явится посыльный от Платона Алексеевича. С добрыми вестями. Да хоть с какими-то вестями…

На чудо я уж не надеялась, молилась только, чтобы дядюшка позволил не расторгать мой брак. И тогда я буду иметь основания поехать к мужу. Тем и жила.

И еще своим малышом, разумеется. Точно через неделю после Покрова я вдруг ясно осознала, что не одна более. Что стану матерью, и это изменит все. Что, и впрямь, думать я отныне обязана не о себе, и даже не об Ильицком – а о нашем дитя.

Чувствовал я себя превосходно, но почти никуда не выбиралась в эти дни. Часами сидела у камина. Бралась иногда за шитье, да вскоре то занятие бросала… зато выучила Саньку играть в шахматы. Разбирала с ним букварь, и меньше чем за неделю мы добрались уж до литеры «Т» — мальчик схватывал все на лету, чем неимоверно меня радовал.

Из дому я вышла всего дважды. В храм, ради малютки, моей крестиницы, которую нарекли Анной в честь маменьки Натали; да на вокзал – отдать выездные документы на имя супругов Закс Иде Шекловской. Она покидала Россию. Поезд ее шел на Варшаву, откуда она, кажется, намеревалась перебраться в Берлин. Я сама настояла на отъезде, потому что не ждало здесь ничего хорошего ее, сестру того, кого все называют террористом-«народовольцем».

В конверт с выездными документами я сунула перед выходом из дому пачку ассигнаций – немного (много у меня никогда не было), но чтобы снять комнату, да не умереть с голоду в первую же неделю, должно хватить.

В конце концов, на новом месте всегда есть шанс начать жизнь заново. По-другому.

— Ох, да ну вас! «По-другому»… – отмахнулась, впрочем, девица. – Вам-то после институтов хорошо поучать, а я одно дело знаю, уж и сами догадались какое…

Она надулась и спрятала нос в меховой воротник, дабы защититься от снега. Мы стояли на перроне Варшавского вокзала средь суеты и толкотни, вовсе не располагающей к душеспасительным беседам. Я и сама догадывалась, что едва ли что-то в жизни Иды изменится кардинально, но, ей-Богу, хотела этого всем сердцем.

— Отчего же одно? – пожала я плечами. - Из вас бы, допустим, не самая плохая артистка вышла.

— Ну да! Мертвецов изображать на фотокарточках!

Ида невольно прыснула со смеху. Улыбнулась и я."

"Тогда, в Масловке, когда я поглядела на нее внимательным взглядом и сказала, что Ида – самая лучшая кандидатура на роль жертвы ревнивой жены, она перепугалась. Бог знает что подумала.