Нежные листья, ядовитые корни

«И тогда ты сделала самое ужасное, что подсказывало тебе оскорбленное самолюбие».

– Я не представляла, что потом начнется такое! Что его затравят! Что тебя… обвинят… и тебя тоже…

Последние слова Матильда выкашливала из себя.

Маша присела перед ней на корточки, и та закрыла лицо багровыми ладонями. «Бедная, бедная моя Мотя. Почему нельзя вернуться на двадцать лет назад, встряхнуть твоих родителей за шкирку: любите, любите сильнее свою дочь, с любовью нельзя переборщить! Почему нельзя прикрикнуть на Гудасова: что ты творишь? Неужели ты не видишь, как она смотрит на тебя? Где твое чутье?»

Почему нельзя остановить Рогозину? «Жри свой бутерброд!» Маша до сих пор помнила общий дружный хохот. «Я не смеялась. Но я ничего не говорила тем, кто смеется».

– Я тебе все испоганила, – глухо сказала Мотя. – А уж Гудасову…

– Мотя, послушай, – тщательно подбирая слова, начала Маша, стараясь подражать интонации Макара, – ты, конечно, центр вселенной, пуп земли и все такое. Но надо бы и меру знать в своей мании величия.

Мотя отняла руки от лица. Покрасневшие от лопнувших сосудов глаза остановились на Маше.

– Я – пуп земли? – прошептала она. Даже удар хлыстом не поразил бы ее сильнее, чем несправедливое обвинение. Она – пуп? Она – ничтожество!

– Пуп, – упрямо повторила Маша. – Это ты так думаешь. Полагаешь, достаточно подростку написать анонимное письмо – и все, жизнь оклеветанного человека сломана? Разве больше в этом никто не участвует?

– Ты о чем?

– О журналистах, кропавших статейки! О школе, которая не заступилась за своего педагога с прекрасной репутацией. О придурковатых мамашах, которым только и требовалось, чтобы кто-нибудь крикнул: «Ату его!» – Маша в гневе повысила голос. – О тех шакалах, которые избили пожилого человека на основании одних лишь пасквилей в газетах!

Мотя часто заморгала.

– Хватит присваивать себе все лавры, Матильда! Где был директор школы, когда у него под окнами бесновались истеричные дуры? Где были те самые ученики, с которыми он столько лет нянчился как с родными?! А милиция, не желавшая искать ублюдков? А родители школьников?

– Они не хотели связываться с педофилом!"

"– Черта с два! – гаркнула Маша так, что Мотя вздрогнула – она и не догадывалась, что в Елиной может прорезаться такая голосина. – Про ту мелюзгу все знали, что они врут! Просто никому не захотелось копаться в дурно пахнущей истории!

– Потому что была анонимка! – завопила в ответ Мотя. – Моя, моя анонимка!

– И ни одного доказательства! С каких пор анонимные письма – это готовый приговор?

Маша перевела дыхание.

– Я не хочу сказать, что ты не виновата. Ты виновата, Мотя. Это был плохой поступок, бесчестный.