Шолохов. Незаконный

Неужели Павла Петровича Постышева? Секретарь ЦК ВКП(б) и заведующий Организационно-инструкторским отделом ЦК ВКП(б) – он напрямую занимался и делами литераторов тоже.

То ли на радостях, после нервного перенапряжения, то ли по хмельному делу нагулялся распахнутый настежь по Москве. По приезде в Вёшенскую на девять дней свалился с температурой 40 и только в десятых числах вернулся к рукописи «Поднятой целины». Теперь уже было не отвертеться – хочешь не хочешь, а в «Новый мир» сдавай новые главы. То же и «Тихого Дона» касалось: начали публиковать – веди роман к финалу.

В апреле 1932-го Шолохов с юморком пишет Левицкой: «Ни единого “выходного” не было, вокруг меня одни и те же, страшно прискучившие мне люди (по “Т. Дону” вперемежку с новыми из этой раззлосчастной “Целины”); все они какие-то непохожие друг на друга, потрясающе разные… Тут и повстанцы, и колхозники, и белобандиты, и пр. Вы понимаете моё положение?»

Едва ли не лучшие страницы своей прозы пишет Шолохов в ту зиму-весну: в лихой его голове уживаются разом Мелеховы, Аксинья, Кудинов, Давыдов, дед Щукарь, Макар Нагульнов и его Лушка.

«Поднятая целина» будет идти в «Новом мире» подряд – по девятый, сентябрьский номер. Пока публикуют написанные главы, Шолохов делает новые.

В этом романе особенно ценно ощущение многоголосья. Раскрываешь книгу – и словно на собрание попал в Гремячьем Логу – ругаются, кричат, смеются, плачут, проклинают, славят… Видно, что автор слышит, различает и может передать множество интонаций и голосов. Что он молод, неукротимо любопытен к жизни.

Да, порой возникает ощущение, что роман написан наспех. Иной раз будто набрасывает краски, не прописывая те детали, что так ценны в лучших из ранних рассказов или в «Тихом Доне» – тончайшие психологические оттенки характеров, перемены погоды, символическую тайнопись на вторых планах. Нет-нет, да и встречаются совершенно банальные сравнения: слёзы «светлые и искрящиеся, как капельки росы», знамя «кипуче горит, струится, как льющаяся алая кровь». Но – парадокс гения! – невзирая на торопливость и некоторую даже нестарательность, всё равно чувствуется мощь замаха. Всё живое там, всё правда.

Казаки – шумные, нелепые, добрые, озлобленные, пахнущие – живут. Живые отношения возникают между мужиками и бабами: здесь Шолохов уже привычно выказывает себя знатоком сердечных дел. Оживает злодейский есаул Половцев, ставший образчиком изображения белогвардейцев и в литературе, и в театре, и в в кино – до самых 1960-х годов. Сменивший его на тайном постое в Гремячьем Логу заговорщик Лятьевский – не менее, казалось бы, ходульный, – вскоре становится зрим и слышен, его угадываешь, распознаёшь, запоминаешь.