Шолохов. Незаконный

И если всех слушать, то ¾ нужно выбросить…

Думается мне, Алексей Максимович, что вопрос об отношении к среднему крестьянству ещё долго будет стоять и перед нами, и перед коммунистами тех стран, какие пойдут дорогой нашей революции. Прошлогодняя история с коллективизацией и перегибами, в какой-то мере аналогичными перегибам 1919 г., подтверждает это. Вот своевременно ли писать об этих вещах? У Вас неизмеримо шире кругозор, и мне хотелось бы получить от Вас ответ на все эти вопросы».

Горький немедленно прочитал рукопись.

В письме Фадееву от 3 июня он, как может показаться, несколько снисходительно оценивает Шолохова – мол, «местечковый» и злоупотребляет казачьей лексикой. Горький с этим вообще боролся, стремясь избавить литературу от диалектизмов, которые хлынули в прозу вместе с явившимся со всех концов страны новым литературным поколением. Можно было бы посетовать, что великий буревестник в упор не разглядел гения, но…

Горький не только сам был писателем всемирного масштаба, – он ещё и жил среди гениев, пребывая в дружбе или переписке со Львом Толстым, Чеховым, Леонидом Андреевым, Буниным и основными европейскими литературными величинами. Тем не менее, он сказал Фадееву ровно то, что было необходимо: во-первых, «Шолохов очень даровит», во-вторых, и это главное: «Рукопись кажется мне достаточно “объективной” политически, и я, разумеется за то, чтобы её печатать, хотя она доставит эмигрантскому казачеству несколько приятных минут».

Горький вернулся как смотритель за всей советской литературой. Он был отлично осведомлён, что шолоховскому роману не дают хода с начала 1929-го, за всеми этими проволочками стоят виднейшие советские редакторы и литераторы, а также отдельные политики, – но это Горького нисколько не смущало. Он чувствовал себя вправе настаивать и даже указывать. В своё время он уже остепенил наркома Будённого, вздумавшего критиковать Исаака Бабеля за «Конармию»: «Товарищ Будённый охаял “Конармию” Бабеля – мне кажется, что это сделано напрасно: сам товарищ Будённый любит извне украшать не только своих бойцов, но и лошадей. Бабель украсил бойцов его изнутри…»

Мысль свою в письме Фадееву Горький закончил так: за то удовольствие, что принесёт эмигрантскому казачеству третий том «Тихого Дона», – который они прочтут как антисоветское произведение о зверствах большевиков, в частности вполне конкретного, так и работающего по своей чекистской специализации Малкина, – «наша критика обязана доставить автору несколько неприятных часов». В этом виден хозяйский подход: Шолохова мы напечатаем, критика его поругает, он потерпит, не маленький; все при своих, исполняйте.

Но если б всё было так просто!..

В 20-х числах июня Шолохов в Москве.