Шолохов. Незаконный

Только в первую минуту показался совсем невысоким. Но когда заговорил, когда закурил свою трубку, глядя всё понимающими, улыбающимися глазами – будто бы сразу вырос.

Стоит представить себе Шолохова в ту осень: в самом размахе сил, загоревший после вёшенского лета, дерзкий, очаровательный – с искрами вдруг расцветшей гениальности в ясных глазах.

И совсем ещё молодой.

Левицкая призналась:

– Вот не ожидала. Я думала, вы взрослый.

– А вы ровесник моего младшего сына.

На самом деле сын её – горячий подросток, убеждённый молодой комсомолец, – был на два года моложе Шолохова. Наверное, она это нарочно сказала, чтоб определить дистанцию между ним и собою.

Левицкая, да поймут нас правильно, сразу влюбилась в Шолохова: в прозу, в дар, в человека – самой высокой человеческой любовью. Безоговорочно честный и последовательный человек, в известном смысле образчик эпохи, Евгения Григорьевна надолго станет своеобразной хранительницей, советчицей и помощницей Шолохова.

В этой истории есть своя подоплёка, о которой странно было бы смолчать. Имевший устойчивую славу антисемита, подчас дававший повод так себя воспринимать, Шолохов именно что дружил – и не какое-то время, а несколько десятилетий подряд – с женщиной, рождённой в крепкой еврейской семье, где говорили на идише, на мове и только потом на русском.

Левицкая, впрочем, никакого значения национальности своей не придавала и ощущала себя советским человеком русской культуры.

К ноябрю Серафимович уговорил своего комиссара Лузгина.

Не знаем, какие он разыскал слова, но старик смог. Задавил авторитетом, взял ответственность на себя. Пообещал, что Шолохов выправит в следующих томах ситуацию и большевистская правда станет всем очевидна.

Первые части «Тихого Дона» пошли на вёрстку в журнале «Октябрь».

В «Роман-газете» отдельным выпуском вышли «Донские рассказы»: всё прибыток семье.

Съездив в Вёшенскую, Шолохов вернулся в Москву с женой, дочкой и Лидой Громославской – младшей сестре жены пришло время определяться с работой и учёбой.

Шолоховы снова сняли дачу на подмосковной Клязьме: две комнаты с отдельным входом, нижняя – с террасой и балконом.

Всякий свободный час, но чаще всего ночами он продолжал работу над «Тихим Доном». Используя черновики и написанные уже ранее главы, посвящённые корниловскому мятежу, он собирал и дописывал второй том романа.

Чудесная Клязьма – лес, зелень, тишь – впору бы влюбиться в подмосковную природу, но Шолохов вдруг раз и навсегда понял одно. Не только город его тяготит – увы, всякая природа, помимо степи, утомляет слишком скоро. Хочется простора и необъятного неба – как в том эпизоде, когда Гришка Мелехов, спрятавшись от разозлённого Пантелея Прокофьевича за повозку, вслух считает облака.