Невинность в расплату

Только сквозь эти дыры Бадрид все равно из него не выходит. Так и остается. Кажется, впиваясь еще сильнее.

А днем…

Днем я становлюсь словно слепая и глухая.

Каменная. Бесчувственная. Ледяная скульптура.

Заставляю себя не думать. Не видеть. Не понимать даже, что нахожусь в саду его дома. Что стала просто прислугой.

Я вытравливаю все мысли. Заставляя себя видеть лишь цветы. Кустарники неимоверно красивых роз. И заниматься только ими.

Наверное, это наилучшая участь и решение для меня.

Жить не среди людей, а среди цветов. Ведь ни один их шип не сможет поранить так, как ядовито пронзают насквозь в самое сердце и в душу люди.

Благо, старенький садовник, ни о чем меня не спрашивает. Может, слишком деликатен, а, может, просто не знает, кто я на самом деле. И я рада, что все наши разговоры только про сад.

Девушки, иногда проходя мимо, каждый раз пронзают меня взглядами, от которых я, наверное, умерла бы на месте, если бы они материализовались в тот яд и стрелы. Которые в них так неприкрыто горят.

Снова ненавидят. За что теперь? За то, что я снова, выходит, оказалась практически в привелигированном положении?

Но я на самом деле рада была бы жить даже в сарае. Дишь бы не встречаться ни с кем.

И очень надеюсь, что домик для слуг в ближайшее время так и не будет достороен. Ведь тогда мое спокойствие закончится…

Дни летят, а Бадрид все не появляется в поместье.

И дышать с каждым днем становится легче…

Сердце больше не дергается, каждый раз, когда раздаются чьи-то шаги…

И в то же время внутри разливается едкая горечь.

Как наркоманке хочется хоть раз встретить его. Увидеть. Заглянуть в глаза. И… И да.

Теперь я бы спосила.

За что он со мной так."

"Теперь сказала бы. Что он не прав. Что я не виновата в том, что сотворила моя сестра, пусть мы и из одной семьи. Сказала бы, пусть даже он бы и не услышал…Пусть даже он отдал бы предпочтение традиции. Я имею право на то, чтобы высказаться. Хотя бы на это!

- Эй!

Замираю у куста роз, когда меня обхватывают за подбородок чьи-то руки.

Жестко. Так, что лицо, кажется, хотят расплющить.

— Эй, ты! Разворачивайся. Когда с тобой говорят!

Я не дышу. Не двигаюсь. Внутри все словно замерло.

Меня трясет от незнакомого голоса. Жесткого. Прокуренного. Наглого.

И от того, что к моему лицу прикасаются руки чужого мужчины…

Но один рывок, и вот меня уже разворачивают к себе.

С ужасом поднимаю глаза, глядя на незнакомца с высоких сапогах и почему-то с плетью в руке.

— Я разве разрешал смотреть с глаза?

Он наступает. Он почти вжимается в мое тело.

Его дыхание, смешанное с резким запахом табака, ложится на лицо. Опаляет губы.

— А ты ничего… Хорошенькая…

Развязно заявляет, опуская руку мне на талию.

— Можешь поднять глаза. Хочу их видеть.

Наоборот. Я лишь опускаю голову. Прикрываю глаза. Опускаю длинные ресницы.