Греховная невинность

— Это добрый знак, когда вы не можете закончить фразу, говоря о мужчине.

— М-м, — рассеянно пробормотала мисс Чаринг, не сводя глаз с Саймона.

— Наверное, преподобный Силвейн будет горько разочарован, если вы подарите вальс Саймону, — добродушно усмехнулась Ева, понимая, что Джозефина ее не слышит.

Мистер Саймон Ковингтон отделился от стены, которую подпирал, и направился к ним. Улыбка на его лице сияла так же ослепительно, как мыски его туфель.

Ева привыкла блистать, привлекать восхищенные взгляды, быть заметной, как сверкающая огнями люстра в бальном зале, однако Саймон, поравнявшись с ней, казалось, вовсе ее не увидел — так не задерживаясь, проходят, мимо стены, покрытой невзрачными обоями.

Порадовавшись, что Джозефина обратила наконец внимание на Саймона, чего тот, несомненно, заслуживал, Ева невольно обратилась мыслями к мисс Питни.

К той, что знала: любовь — редкий дар, благодать Господня. К той, которая предпочла надежду разочарованию, что требует великого мужества и отваги.

Ева смотрела, как Адам танцует с молодыми леди, жительницами городка. Он кружился с ними по залу, внимательно слушал их щебетание и отвечал, вероятно, что-то подходящее к случаю. Лица девушек лучились радостью. Рилы, кадрили и вальсы сменяли друг друга. Найдя себе укромное местечко возле стола с ликерами, Ева украдкой наблюдала за танцующими.

Впрочем, один танец она все же подарила джентльмену в корсете. Графиня решилась на это из чистого любопытства и еще, пожалуй, из желания сделать доброе дело, вдобавок никто не приглашал ее танцевать — считалось, что она все еще оплакивает покойного мужа и не желает предаваться увеселениям. Корсет мистера Гранди скрипел, как седло, даже музыка не могла заглушить этот кошмарный звук. Однако Джозефина оказалась права — он действительно держался храбро.

Неожиданно для себя Ева обнаружила, что нисколько не скучает по льстивой толпе воздыхателей, добивавшихся ее внимания, по ревнивым и завистливым взглядам, по интригам и флирту, по привычной жизни, которая давно утратила для нее былое очарование. Вдали от всей этой мишуры и показного блеска она чувствовала необычную легкость, почти невесомость. Стараясь держаться как можно незаметнее, Ева направилась к огромной чаше с пуншем и, встав возле стены (по иронии судьбы, по соседству с внушительным мраморным бюстом Геракла), принялась тайком следить за всеобщим весельем.

До нее долетел обрывок разговора трех юных леди — они, хихикая, строили догадки, кто та счастливица, которой выпадет честь танцевать вальс с преподобным. Должно быть, вальсы с пастором ценились особенно высоко, и каждая леди в зале мечтала оказаться в числе избранных."

"— О, леди Уэррен! — раздался позади знакомый голос.