Невинная для Лютого

Но, подобравшись, Кирсанова поджала их и, спрятав взгляд под густыми ресницами, осторожно вложила в мою ладонь тонкие прохладные пальцы. Когда вышла из машины, замерла на миг, а потом…

— Спасибо.

И улыбнулась почти искренне.

Меня колотило. Будто я прыгнул с разбега в большую центрифугу наполненную льдом и углями. Ангелина прошлась по всем больным местам, а я не мог ничего сказать в отместку — огрызался больше для вида. А что сказать, если она права? Да, права. Да, я, блять, урод, который взял ее силой.

Сжав плотно губы, повел Ангелину к магазину. Наверное, если бы не холодные пальцы в моей руке и пронзительный осенний ветер, что врезался в грудь, я бы взорвался от эмоциональной бомбы."

"Одно дело ненавидеть того, кто причинил тебе боль, совсем другое — ненавидеть себя. Это не просто крутит. Это убивает.

Перед ювелирным я понял, что девушка, которая идет рядом, совсем не может называться врагом. Не может быть кровью и плотью того, кто приказал поиздеваться над Милой.

А вдруг она не Кирсанова — мелькнула мысль. Жена Крысы загуляла, ребенка перепутали, малышку подбросили, взяли в приюте.

Это что-то поменяет? Я ее убить хотел, задавить теми же руками, что сейчас сжимают тонкие пальцы. Сильно сжимают, а она терпит. И молчит. Хотя есть что сказать, и когда-нибудь я ей это разрешу. Позволю исполосовать себя за все, что сделал, а пока… А пока будем притворяться. Притворяться ради жизни нашего ребенка. Думать о том, как он был зачат, и почему девушка не выпила вовремя противозачаточные, мне было слишком трудно. Неопытная, слабая малышка, которую отец бросил львам на растерзание и не подсказал, как с этой грязью жить. Моральный урод.

Какого хуя он ее продал за миллионы слизняку Носову? Разве это можно оправдать? А Лина видит в отце святошу. Мне стоит подобраться к нему поближе только ради того, чтобы раскрыть ей глаза. Не все в мире является тем, чем кажется.

Вывеска горела золотом и кричала о дороговизне, но Ангелине же нравятся ухаживания, красивые вещи — пусть теперь принимает подарки. Задарю так, что папино состояние будет паршивой пылью на ее туфельках.

Когда мы вошли внутрь, я оценил знакомые витрины и остановился возле широкой и украшенной по периметру диодными лентами столешнице. На небольших выступах в виде женских каблучков на фоне алого бархата в выгодном освещении мерцали бриллианты, вживленные в золотые кольца.

— Примерим? — улыбнулся я «невесте». Старался не щуриться, не дергаться, а спокойно смотреть на девушку, мимикрировать счастью и не морщиться от собственного темного отражения в синеватой глубине ее глаз.

Она посмотрела пронзительно, чуть прикрыв глаза, будто проверяла, насколько я хорошо играю, и, судя по короткому кивку, одобрила.