Невинная для Лютого

Но хуже всего было то, что я перестала замечать его уродство. Почти не видела шрама, когда смотрела в лицо, меня не ужасала его кривая из-за неподвижной части рта улыбка, я ждала её.

Всё это выводило меня из себя, наполняло горечью и изматывало, лишая сна. Я заигралась? Слишком вошла в роль? Нет, я не стала вести себя с Лютым иначе, всё это сидело в моей голове. Я и играть толком не могла, чтобы не выдать себя. Казалось, догадайся Лютый, о чём я думаю, когда он улыбается, умру на месте.

Он изнасиловал меня на собственной свадьбе! При другом мужчине, который снимал преступление на камеру! Я обязана ненавидеть обоих до самой смерти. Я хваталась за эти мысли, как за соломинку, не позволяя себя раствориться в уюте и заботе, которыми окружил меня Алексей.

Он притворяется! Ведь притворяется же?!

И сейчас, шагая за ним по сугробам, я вспоминала самый ужасный день в моей жизни, чтобы убить на корню заманчивую мысль ухватиться за руку мужчины. Пусть пробираться всё сложнее, но я не попрошу о помощи того, кто…

— Устала?

Я опёрлась о протянутую руку и только потом поняла, что снова проиграла самой себе. Даже понимание того, что симпатия к этому человеку не более, чем защита сознания, не спасало меня от желания ощутить себя в крепких объятиях и насладиться чувством иллюзорной безопасности. Теплоте его тела, силе мышц.

— Устала, — солгала я, чтобы оправдаться перед собой, и уточнила: — Нам ещё долго идти?

— Несколько минут, — Лютый слегка сжал пальцы на моем локте, глянул на меня мельком и снова отвернулся. — Если тяжело, я могу взять тебя на руки, дальше больше снега будет.

— Нет! — испугалась я и, спрятав за спину руку, которой машинально обмахнулась, будто мне жарко, быстро опустила глаза.

Но спустя еще несколько шагов по сугробу, почувствовала, как снег, проникнув в сапожок, леденит талой водой щиколотки, остановилась. Предложила осторожно:

— Может, вернёмся за лыжами?

Лютый вдруг засмеялся, широко так и искренне, запрокинув голову, будто пытался смехом сбить снежные шапки с деревьев, а потом отодвинул густые ветви ели и показал вперед.

— А сани подойдут?"

"Два вороных коня стояли в сверкающей металлом и деревом упряжке, чесали копытами лед проселочной дороги и фыркали, распуская вокруг себя облака пара.

Я ахнула. Забыв про снег, про усталость, про смущение, пошла по сугробам к жеребцам. Едва не плача, протянула руку и, когда один из молодых коней доверчиво ткнулся мне в варежку мордой, всхлипнула:

— Какие красавцы… — развернулась к Лютому: — Откуда они?! Такие чудесные.

Вновь повернулась к жеребцам и, стянув варежки, погладила по лоснящейся шерсти:

— Такие доверчивые. И добрые.