Невинная для Лютого

Первая любовь, твою ж мать.

Когда я первый раз пришел к ее дому, чтобы позаглядывать в окно, хоть краем глаза увидеть ее обнаженное плечо или спину, чтобы услышать смех и искристый голос, я случайно сломал штакетку забора и провалился во двор. Меня поймал ее старший брат, что только на днях вернулся из армии. Он приволок меня, как вонючего пса к порогу, бросил в грязь и вызвал Оксану на улицу.

— К тебе? — грозно спросил он, сплевывая в сторону.

— Я его не знаю, — как-то небрежно-весело ответила девушка.

— Этот извращенец подглядывал. За тобой, сестренка. — Брат Оксаны был крупным, накачанным, хотя по росту мне не уступал. — Дождемся родителей, Ксюха, или отпустим паршивца?

Я поднялся на ноги и отряхнулся. Весна была, апрель, кажется, еще прилично холодно, по утрам изморозь хрустела под ногами, но трава уже проклюнулась, позеленила поляны и подлески.

Оправдываться не было смысла, парень ведь говорил правду, я нагло подсматривал, потому я просто стоял и, опустив голову на грудь, молчал.

— Раздевайся, — внезапно бросила девушка.

Я поднял голову и обжегся о насмешливый взгляд.

— Что? — переспросил хрипло.

— Ты подсматривал за мной, и я хочу расплаты, — просмеялась она в кулак. Брат поддержал мерзким хохотком.

— Нет, — отрезал я твердо.

Смотрел на этих двоих исподлобья и медленно закипал от злобы. После смерти родителей стал нетерпимым к ехидству и несправедливости. Тетя Маша учила меня быть уравновешенным, честным, стараться не влипать в истории, потому что в полиции и так на меня висел жирный крючок. Я старался изо всех сил быть хорошим, но вот такие люди, что сейчас скалились в мою сторону и насмехались над моими чувствами, вызывали во мне бурю темных эмоций.

Я молча повернулся, чтобы уйти, но брат Оксаны бросился следом, сбил с ног и ударил сапогом по спине, отчего потемнело в глазах. Впечатав в густую грязь огорода лицо и руки, я еле вывернулся.

— Раздевайся, сучонок! — грубо сказал брат Оксаны, а она довольно кивнула. — Ксюха, дай мне нож, — он протянул ладонь в сторону сестры, и она вложила в его руку небольшой кухонный резец.

Я не боялся умереть, но осознавая, что будет с тетей, если со мной что-то случится, похолодел от ужаса.

— Снимай, или я сдеру с тебя шмотки вместе с кожей, — наступал урод. В правильных чертах пацана разглядел психа и конченого ублюдка, а голосок Оксаны показался язвенным и противным.

— Раздевайся, красавчик!

— С-с-су… — прошипел я, снимая ветровку.

— Молча! — брат тряхнул рукой, лезвие блеснуло перед глазами, а потом рассекло руку на плече. Светло-голубая рубашка в клеточку, которую сшила мне тетя, разошлась широкой щелью и быстро окрасилась алым. — Все снимай!

Я не чувствовал унижения или обиды, потому что яростно желал их убить. Прыгнуть и задавить голыми руками.