Невинная для бандита

И повинуясь порыву, сделала шаг вперед и потрогала воду — слишком уж у Кати был замерзший вид.

Но та оказалась не просто недостаточно теплой, а скорее наоборот. Ощутимо холодной.

— Вы что делаете?! — возмутилась я, попытавшись тут же забрать ребенка. — Ей же холодно!

Женщина больно ударила меня по рукам, мешая забрать девочку.

— У нас процедуры закаливания, — зло процедила няня. — Пошла вон, подстилка!

В голове в тот момент что-то просто перемкнуло — я поняла, что если уйду, то предам эту маленькую девочку, которая смотрела на меня таким взглядом, что сердце сжалось.

— Не уйду без нее! — твердо заявила я, пытаясь обойти неадекватную женщину.

Я не ожидала от нее ничего, кроме обидных и колких слов. И в этом оказалась моя ошибка, потому что в итоге няня напала со спины, а поняла я это, только когда резко попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в рот попала вода. Все произошло слишком быстро. Когда стало доходить, что вынырнуть не получалось, потому что меня что-то удерживало под водой, в глазах уже стало темнеть, а беспорядочные попытки освободиться ни к чему не приводили.

Кажется, это был мой последний день, который закончится вот так, в холодной ванне детской комнаты…

22. Герман

Смятение и неуверенность — то, что я не просто запретил себе испытывать. Я вычеркнул подобное из своей жизни. У меня не было права на ошибку, не было права на слабость.

Но по всему выходило, что кудрявая рыжая девчонка смогла если не стать ею, то как минимум претендовала на это звание с завидной регулярностью.

Вместо того чтобы пользовать ее тело, я продолжал раз за разом упиваться тем, что происходило между нами, кайфовал от ее отзывчивости и старался доставить ей не меньшее удовольствие.

Зачем? Зачем мне так сильно было нужно, чтобы, кончая, она стонала мое имя? Я всегда был равнодушен к подобным финтам, и когда та же Велена томно тянула гласные, глядя из-под полуприкрытых век, это не трогало меня.

Просто похоть. Просто сбросить напряжение.

Почему с Есенией все было иначе?

Я не понимал.

Но ее открытый, чистый взгляд, который до сих пор был подернут поволокой боли от потери матери, не давал мне покоя. Приходя домой, я невольно отсчитывал минуты до того момента, как переступлю порог ее спальни.

Мне было мало. Мало ее тела. Мало ее стонов.

Я хотел ее по-всякому, и за эти несколько вечеров, кажется, значительно продвинулся в ее развращении. Она по-прежнему краснела и смущалась от особенно откровенных поз, но не перечила, не отказывалась и порой сама проявляла инициативу. А ее волосы стали для меня настоящим фетишем…

Порой, когда она засыпала раньше, чем я уйду, я мог целый час пропускать сквозь пальцы огненные пряди и размышлять о делах насущных.