Невинная девушка с мешком золота

— Это вас совесть мучит, синьор Джанфранко, — сказал арап. — Вы преобразовали мир любопытства ради, во имя тщеславия, но вас никто не знает. Вернее, немного знают — но как преступника, находящегося в международном розыске. Мало ли таких было и ещё будет! Но вы так и не объяснили, что произошло между вами и Тёмным Кесарем, а думается мне, что в том и загвоздка...

— Ему думается! — вздрогнул плечами итальянский механик. — Ему думается! Да во всем мире думается только одному человеку — мне!

— И всё-таки! Горшок вздохнул.

— Женщина, — тихо сказал он. — От них все несчастья. И не спрашивайте меня о подробностях.

— Лукреция, — безжалостно уточнил Лука. — Ничего, мы её найдём. Сперва, конечно, Аннушку, а потом и её. Вы вернёте ей молодость и будете счастливы — как наш англичанин с нашей фрау, которые спят, утомлённые страстью... Храпят при этом немилосердно, как бы они нашего приёмыша не разбудили...

— О! — воскликнул Джанфранко. — Вот вам и надежда! Мальчик подрастёт, переймёт от меня всю сумму знаний, выработанных человечеством...

— Всю? — усомнился поэт.

— Всю! А другой и не надо! Он подкрутит гайки и болты, проверит схемы, заменит износившиеся детали и, может статься, учредит над вашими головами и звёздное небо — только в исправленном виде...

Но Лука его уже не слышал. Он как-то разом опрокинулся в сон, сквозь который сперва пробивался голос Тиритомбы, задававший бесконечные вопросы синьору Джанфранко, а потом вдруг атаману привиделся мир, устроенный по разумению Ничевока, так что вместо сна вышел самый натуральный ночной кошмар.

Странное выражение — ночной кошмар. Как будто дневные бывают!

Оказалось, ещё как бывают!

Лука ещё пребывал среди свистулек, бирюлек, тележек, дохлых кошек, замученных лягушек, кубарей, городошных бит и прочих радостей малолетства, когда услышал хоть и приглушенный, но явственный детский плач.

Атаман вскочил так быстро, что золотистый сарафан треснул по шву в самом неподходящем месте, и, не обуваясь, кинулся в сторону комнаты, отведённой под тюрьму.

Дверь была нараспашку, и солнечный свет проник в зловещую келью, полную костей и черепов. Плач доносился из этой кучи.

Атаман разбросал всякие там рёбра и облегчённо вздохнул: Ничевок был всего лишь крепко связан шнурами, употреблёнными для порки, а изо рта у него торчал кусок лилового кардинальского чулка. Лука вытащил тряпку, и рыдания тут же сменились самой отборной бранью, которую даже разбойники употребляют лишь в особых случаях. Видно, частенько приходилось одноглазому кузнецу Челобану попадать молотом по пальцам в присутствии наследника!

— ...ихнего папу! — благополучно закончил Ничевок свою инвективу.