Невинная девушка с мешком золота

Одеваться понаряднее — разве мало дур на свете? Я и сама, врать не стану, такая, только вот суженый мой...

— Палач твой суженый! — воскликнул Торквемада и поднялся.

— Да ещё похвалит ли Кесарь? — и девушка неожиданно для себя подмигнула толстячку. — Не обидится ли? Всё-таки сестрица! Не хвост собачий! Да разве ты осмелишься?

Великий Инквизитор застыл, не решаясь сделать шаг.

— Ну, ведьма! — сказал он наконец. — Ладно, оставайся тут. Даже если обернёшься птицей, всё равно не вылетишь на волю. Я доложу, если Кесарь меня примет. Но не было бы тебе хуже!

— Хуже твоей рожи не может и быть, — вздохнула девушка. — А Кесарь, сказывают, пригожий, хоть и злодей.

Дверь в камеру со страшным скрипом отворилась.

— Я не велел... — начал Торквемада, но замолчал.

Вместо палача или стражника в камеру влетел уже знакомый гадкий белый нетопырь, покружился под потолком и уселся на стол. Потом изгоняюще махнул перепончатым крылом.

— Понял, — поклонился Великий Инквизитор и попятился к выходу, не проронив более ни слова.

Ночевали прямо в зале на лавках — расходиться по спальням хоть в одиночестве, хоть попарно, никому не хотелось. Всё-таки страшновато, мало ли что мудрец успокоил. Вдруг тут ещё какое чудо водится, о котором дырявая голова забыла? Только панычей отволокли в кладовку со скелетами. Ничевок вызвался сторожить, но ему отказали.

— Тогда я у порога кладовки лягу, — решительно сказал он. — Мимо меня не проскользнёшь! А то они вам ночью головы-то отчекрыжат!

И сразу же захрапел, едва лохматая его головёнка коснулась узла с демонической сумой. Лука вздохнул.

— И чего скитаемся? — вдруг спросил он. — Чего мятёмся? Как же мне теперь спасать Аннушку, коли я не ведаю, где она? Не лучше ль успокоиться и принять свою участь безропотно?

— Нельзя, — сказал арап. — Посуди сам, душа моя, не возвращаться же нам в любезное отечество? Нам там с ходу головы пооткручивают, а тебя ещё к тому же...

— Замолкни! И без твоих подковырок тошно!

— Прости, атаман, — потупился Тиритомба. — Вот у меня — своя беда. Вирши перестали слагаться, а что я без них?

— Это потому, что жизнь наша сделалась сложней и заумней самых прехитрых стихов, — сказал Радищев. — Давай спать. Может, за ночь наш синьор Джанфранко ещё что-нибудь вспомнит — самое главное.

— Я не нуждаюсь в отдыхе, — напомнил о себе итальянский мудрец. — Я нынче и в голове-то уже не слишком нуждаюсь. Пропадёт моя голова — стало быть, туда ей и дорога. Жалкая органика, не более того. А я найду подходящий кусок мрамора и сделаю себе новую, покраше и помудрее: ведь благородный каррарский мрамор куда лучше простой глины...

— А что же с миром-то будет? — возмутился Лука. — Кто Кесаря повергнет? Кто людям настоящую жизнь вернёт?

— Это уже не моя забота...