Невинная девушка с мешком золота

Ничевок охотно делился подробностями личной жизни обитателей Большой Змеевки, богодул спьяну вспомнил всякие застольные присловья, а Радищев совершенно осоловел от еды. Тиритомба же воскликнул:

— Друзья! Тяготы дальней дороги возбудили мой пиитический дар, и я сложил новую басню!

— Сложил — так читай! — потребовал атаман. Тиритомба вскочил на лавку и простёр правую руку к потолку.

— Работа и Дурак! — объявил он. — Басня.

Однажды Дурака Работа полюбила

И всё ей сделалось немило.

Не ест, не спит, глазами дико водит

И говорит примерно так:

"Ах, миленькой Дурак!

Со мною вот что происходит:

Никто меня не производит!

И молча гибнуть я должна,

Хотя бываю и опасна, и трудна.

А ты хоть и Дурак, но сильный, смелый!

В объеме полном ты меня тотчас проделай!

Определённую меня ты проведи -

"И, матушка, напрасны упованья! -

— Тебя производить охоты нет,

Какой в тебе, признайся, толк?

В лесную не сбежишь дубраву,

А я спокойно отдохну на славу.

К тому же я сказать посмею,

Что всякий день и так тебя имею.

Предпочитаю не пахати в поле,

Но зажигати на танцполе.

А лучше бы тебе, уверен в том,

Совокупиться с Творческим Трудом,

Зане ваш плод любезен станет людям.

И боле говорить не будем!"

Ушла Работа в скорби и печали...

Вы, умники, её не повстречали?

После общего молчания Лука осторожно сказал:

— Я вроде бы уже слышал подобную басню, только не про Работу и Дурака...

— Дубина вместо критика! — оборвал его вдохновенный арап и сел на лавку. — Не у чужих людей ворую — у себя, любимого!

— Да вы поэт, батенька, и поэт истинный! — дошло наконец до маэстро.

— Хорошая песня, — зевнул осоловелый малец. — Одна правда в ней...

Восхищённый богодул закатил глаза и захлопал в ладоши.

А Джанфранко да Чертальдо встал и подошёл к арапу.

— Говорят, что сова была дочерью Феба, — сказал он. — Вымой руки. Надень ночное платье. Почему ты такой бледный?

Тиритомба оторопел и схватился за лицо, словно надеясь нащупать на нём бледность.

— До сих пор не могу понять, что это за земля Испания, — бормотал спятивший маэстро. — Народные обычаи и этикеты двора совершенно необыкновенны...

— Синьор Джанфранко, — нежно сказал атаман. — Вы не в Испании, каковой, кстати сказать, ныне и не существует. Вы среди друзей. Успокойтесь...

Но учёный не желал успокаиваться:

— Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею...

— Да и мы ничего не имеем! — успокаивал его воркованием Радищев. — — Вот мы сейчас ляжем спатеньки, а утречком встанем здоровые-здоровые... Разумные-разумные...

И легко вздёрнул старого за локотки.