Невеста Моцарта

Жень, да дело разве в деньгах?

— Нет, дело в том, что если я не должна ни с кем встречаться, то и ты тоже не должен. Тогда это было бы честно. А так, — я покачала головой, глядя в его каменную мрачную рожу. — Думаю, вопросов почему мы расстались ни у кого не возникнет. Она всё же моя сестра и она…

— Да дело не в ней! — перебил он. Но я всё равно не смогла бы договорить. Это не укладывалось у меня в голове: он и Сашка? Моя Сашка и Моцарт?

Чемодан встал на пол, громыхнув колёсами.

— Я ничего не хочу знать. Ты сказал, если я буду создавать тебе проблемы, ты отправишь меня домой. Я не особенная. Вот и ищи себе особенную. А я домой. Всего доброго, Моцарт! — я покатила чемодан к выходу. — Провожать не надо.

Он даже не шевельнулся, когда я прошла мимо.

Не дрогнул. Не посторонился. И не сказал больше ни слова.

Такси остановилось у дома. Вежливый водитель помог поднять на этаж мой багаж, когда часы в отцовском кабинете пробили полночь.

Я ещё слышала их бой в пустой квартире, когда открыла дверь своим ключом.

Какой счастье, что родители улетели. Как хорошо, что можно никому ничего не объяснять. Я упала на кровать как была: в одежде, в обуви. Стиснула зубы.

И думала, что не разревусь — такая в душе была пустота. Но слёзы потекли. А когда, казалось, я выплакала их все, меня накрыл спасительный сон.

Без чувств. Без мыслей. Без сновидений.

Блядь! Грёбаное дерьмо!

Я думал день был тяжёлым. Но ночь оказалась тяжелее.

Я глаз не сомкнул. Я намотал по пустой квартире столько километров, что если бы просто вышел и пошёл, то к утру как раз оказался бы на пороге Элькиной квартиры.

Туда я и ввалился чуть свет.

— Чёрт побери эту девчонку! Эту глупую строптивую девчонку, — разорялся я, меря шагами Элькину спальню.

Я сто лет не чувствовал себя виноватым. Я тысячу лет не задумывался о том, что могу сделать кому-то больно. Миллион лет никто не смотрел на меня так, словно она поверила мне, а я её предал.

А она смотрела. И ей было больно.

Эта боль, что плескалась в её небесно-голубых глазах. Этот молчаливый укор вывернул меня наизнанку. Я места себе не находил.

— Серёж, сядь! — приказала Элька.

Не глядя на меня, она раскладывала на одеяле карты.

— Не могу, — метался я по комнате, изливая ей душу. И не было ничего глупее, чем признаваться одной своей бабе в связи с другой, но это же Целестина. У нас не было запретных тем. Да я бы и не смог от неё ничего утаить. — Нет, я, конечно, найду другую…

— Сядь! — постучала она по кровати рядом с собой, руша стройные ряды пасьянса и собирая карты в колоду. — Скажу тебе кое-что.

— О чём? — устало опустился я на кровать и подогнул ногу.

— О том, что ты меня не слышишь. Мы оба знаем, что никого ты не найдёшь. И даже не будешь искать. И не потому, что не сможешь или поставил на кон слишком много, а потому, что не хочешь.