Неверный

Я была лишней, с самого начала. Мне не было места в этой семье, поэтому пускай они живут своей жизнью. А мы с дочкой будем жить своей.

Отписываюсь от аккаунта Ди и удаляю свой. Новая жизнь для того и нужна, чтобы не заглядывать в прошлое. Особенно если это прошлое до сих пор кровит и не заживает. Но я надеюсь, что когда на свет появится моя малышка, я сумею навсегда с ним распрощаться.

Рустам— Уверен, что не хочешь подняться, брат? — Рус смотрит на меня с осуждением.

— Нет, — мотаю головой, — не хочу.

— Это все-таки твой сын. И он ни в чем не виноват, — продолжает брат, надеясь разбудить во мне… Что?

Не знаю. Совесть может. Или отцовские чувства. Бесполезно.

Какие могут быть чувства к ребенку, которого не помню как делал и которого родила левая девка? Пусть он сто раз ни в чем не виноват.

Что это меняет?

— Рус, — поднимаю глаза на брата, — отъе…сь.

Подхожу к кофе-автомату и делаю себе двойной эспрессо. Мы с Русланом полночи провели в аэропорту. Билетов на прямой рейс не было, летели с пересадкой. И сейчас я чувствую себя бесчувственной машиной, которая действует механически, на автопилоте.

Двигается, разговаривает, пьет кофе. И испытывает ноль эмоций, глядя на фото своего сына, который родился несколько часов назад.

Моего сына. Я это понял, как только его увидел.

Фото с короткой подписью «Твой сын Амир», которое пришло когда мы с Русом приземлились в Варшаве.

Тут и тест никакой делать не надо, сразу видно, на кого он похож. Но я, конечно, его уже сделал, как и собирался.

Самому тошно оттого, что я такой. Но ничего с собой не могу поделать, внутри все как будто заледенело. Ничего не трогает.

Хотя вру.

Племяннику я рад, и мне вообще за это не стыдно. Просто похер. Он забавный, в родню Дианы пошел, такой же светленький. А мой в меня. В нас, в Айдаровых.

Мне и на это тоже похер. В последнее время я все больше стал вспоминать о нашем с Соней ребенке, которого я так и не увидел. Который так и не родился. Все что я видел — пятно крови на одноразовой больничной рубашке.

И это вымораживает больше всего.

Почему? Почему он? Ведь он был мне так нужен. Долгожданный сын от до дрожи, до трясучки любимой женщины. Почему из них двоих выжил именно этот ребенок?

Мне некому задать такой вопрос, так что вряд ли я когда-нибудь получу ответ.

— Ты неправ, брат, — Рус встает рядом у автомата, сует купюру в приемник для денег. — У ребенка есть отец, он не должен расти как трава.

— Почему как трава? — безразлично пожимаю плечами. — У него есть мать. Она так хотела этого ребенка, наша мама говорит, она постоянно об этом твердила. Вот пусть теперь и займется сыном.

— Твоим сыном, — многозначительно вставляет Рус, глядя в упор. Но мне реально похер. Сейчас меня сложно чем-то пронять.