Неуловимый граф

Она догадалась, однако, что боль в груди, которая, без сомнения, должна была мучить его после того, как Мандзани сжал его своими ручищами, стала, видимо, сильнее и дошла уже до его сознания, заставляя его стонать.

Не прошло и несколько минут, как веко единственного глаза, который он еще мог открыть, дрогнуло, и граф посмотрел прямо на нее.

— Все хорошо! — тихо сказала Калиста. — Вы ранены, но не сильно, и скоро все пройдет!

Звук ее голоса как будто немного успокоил его, и граф снова прикрыл свои глаз, однако, полежав так несколько минут, он разжал губы и с усилием произнес:

— На постоялом дворе, — ответила Калиста. — Хотите немного попить?

Он издал какой-то невнятный звук, и девушка решила, что его мучает жажда. Она поднесла стакан с лимонадом к его губам, другой рукой поддерживая его голову так, чтобы ему удобнее было глотать.

Видно было, что ему больно говорить; не только подбородок, но и губы его были разбиты и кровоточили.

Сделав несколько глотков, граф слегка откинул голову, и Калиста осторожно уложила его обратно на подушки.

Граф посмотрел на нее, но девушка не была уверена, видит ли он ее, знает ли, что она сидит у его постели, или в своем полубессознательном состоянии он не в силах отличить сон от яви и не может понять, что происходит вокруг него.

Дыхание его стало ровнее, и Калиста поняла, что он заснул.

Граф открыл глаза — должно быть, он спал очень долго. Последние дни он вообще почти все время спал.

Боль не проходила: когда он пытался повернуться, она пронзала ему грудь, не давая двигаться; говорить тоже было пока что трудно.

И все же, несмотря на боль, которая мучила его эти два дня, временами становясь почти невыносимой, граф чувствовал, что ему постепенно становится лучше.

Глаз, правда, выглядел весьма плачевно и довольно сильно болел.

Когда слуга, брея его по утрам, держал перед ним зеркало, граф видел, какой огромный, синевато-оранжевый синяк растекается вокруг глаза, захватывая половину щеки; ближе к глазу он был темнее, принимая пурпурно-фиолетовый оттенок. Синяк этот придавал графу особенно устрашающий вид.

Граф слегка пошевелился, и Калиста, сидевшая у окна, глядя в сад, тут же поднялась и подошла к нему.

— Как вы себя чувствуете? Вам лучше? — мягко спросила она. — Вы заснули в полдень, а сейчас уже четыре часа.

Она понимала, как трудно ему говорить, а потому разговаривала с ним сама.

В течение двух дней общение их было очень ограничено. Калиста задавала графу только самые простые вопросы: хочет ли он пить, не чувствует ли он себя в силах съесть что-нибудь, лучше ли ему, не уменьшилась ли боль. Он отвечал ей, утвердительно кивая или отрицательно покачивая головой.

Как бы там ни было, врач, зайдя навестить своего пациента сегодня утром, остался доволен его состоянием.