Несговорчивая невеста

Я невольно начал рассуждать так, словно на следующий день я умру. У меня не было сожалений. Точнее, было только одно – о тебе.

– Обо мне? – пробормотала Би, не очень понимая, что он хочет этим сказать.

– Да, Фиби, о тебе. – Леон обнял ее стройное тело и прижал к себе. – Я поклялся, что если выберусь оттуда живым, то ты станешь моей. Когда меня освободили и я увидел в газете твою фотографию, на которой ты была запечатлена с кулоном, у меня мгновенно созрел план, как этого добиться.

– Вполне в твоем духе, – попыталась пошутить Би, но Леон остался серьезным.

Его черные глаза напряженно всматривались в ее лицо.

– Мысль о том, что тебя могут похитить, ужасала меня. Но мне нет оправдания за то, что я обманом заставил тебя приехать на Кипр и затащил в свою постель... Ты была права, говоря, что я сделал тебя заложницей своей навязчивой идеи, но ведь я не слушал. Просто не мог снова отпустить тебя. Только землетрясение и смерть Спироса заставили меня осознать, что я веду себя точно так же, как подонок, похитивший меня. Отнял у тебя свободу, и, значит, должен вернуть ее тебе...

– Я не хочу быть свободной от тебя, Леон. Как же я раньше ненавидела, когда ты называл меня «Фиби», но, когда ты назвал меня «Би», это оказалось еще хуже. Потому что означало, что я тебя больше не интересую. – При этих словах ее глаза затуманились от воспоминания о пережитой боли.

Леон потрясенно молчал, пристально глядя ей в глаза.

– Фиби, Фиби, – хрипло пробормотал он. – Не интересуешь?.. – Он в недоумении покачал темноволосой головой. – Как ты могла так подумать даже на секунду?

– Именно так я и подумала.

Леон крепче прижал ее к себе.

– Но ты должна была знать, что я люблю тебя уже многие годы! – воскликнул он. – Сначала я считал, что ты просто по-детски прелестна, моя великолепная и ослепительная Фиби, и в моем чувстве к тебе не было ничего сексуального. Но когда я осознал, что влюбился в тебя, ты все еще была безнадежно юна. Тебе было пятнадцать, если быть точным. Я помню, как сидел на кухне в вашем доме и ты дразнила меня по поводу моих донжуанских похождений, о которых вычитала в какой-то бульварной газетенке. Мне было тридцать лет, а я краснел от твоих насмешек, как мальчишка. Ты стояла передо мной – длинные ноги и сверкающие голубые глаза... Я был вне себя от ярости. Я уехал. Убеждал себя, что не могу быть влюбленным в школьницу, и года два избегал тебя. Но когда узнал о смерти твоего отца, то сразу же бросился к тебе, а увидев тебя, понял, что обманывал самого себя... Я отпустил тебе три месяца на то, чтобы оправиться после тяжелой утраты, а затем на Пасху предполагал вернуться и начать свою завоевательную кампанию. Я не видел причин для спешки – ты по-прежнему была очень молода, – поэтому на этап ухаживания отвел год, а то и два.