Непреднамеренное отцовство

Мы с Ниной даже договариваемся завтра погулять с детьми в парке по-соседству.

Потом едем домой. Ужинаем. Ромка и Ярослав негромко переговариваются, а я по-прежнему ощущаю себя так, будто слышу всё и вижу через толщу воды. Реакции заторможены."

"Ромка выключается рано. Засыпает под мультики на диване в гостиной почти сразу после ужина. Я даже не успеваю ещё загрузить посуду в мойку. Замечаю, что стало как-то тихо, когда Ярослав уже выходит из детской и снова возвращается в кухонную зону.

— Уснул, — говорит негромко.

— Днём не спал, — киваю, вытирая стол и поворачиваюсь спиной к Нажинскому, отряхивая губку в раковине. — Слишком много стресса на сегодня, вот его и выключило.

Ярослав в ответ молчит. Я напрягаюсь, ощущая, что он стоит сзади и не уходит. Близко стоит.

— Соня… — говорит хрипловато, мягко сжимая моя плечи горячими ладонями, а я замираю, почти не дыша. — У меня чуть крышу к чертям не сорвало, когда я подумал, когда только представил, что вас с Ромкой… может больше не быть… в этом мире, в моей жизни. Что я приду домой, а тут снова тишина…

Это будто другой человек. Пылкий, страстный, эмоциональный. Тот, что не боится показывать свои страхи.

Он разворачивает меня к себе лицом, снова кладёт руки на плечи и снова мягко сжимает. Его глаза горят, будто он не в себе. Никакого льда, никакой маски вместо лица. Кажется, будто он сам удивлён тому, что с ним сейчас происходит.

— В те жуткие минуты, пока мчал к месту аварии, я вдруг понял, что вы мне безмерно дороги. Ты и сын. И страх, что я вас потеряю, сковал таким холодом, что дышать больно стало.

Я прикрываю глаза, чувствую, что ресницы стали мокрыми. Его откровенность почему-то придавливает меня не меньше, чем какое-то время назад ледяная холодность. Обжигает больно, цепляя душу.

Он подаётся вперёд, намереваясь поцеловать, но у меня внутри срабатывает барьер. Я выставляю ладонь, упираясь ему в грудь и надеясь, что в этот раз он услышит меня. В глаза посмотреть не решаюсь.

— Соня… — в его шёпоте столько боли, что у меня в груди всё сжимается. — Клянусь, те трусы… это просто дурацкий неприятный розыгрыш. Я не имею к ним отношения.

Я слышу, что ему трудно оправдываться. Не привык, пересиливает себя. И… верю ему. Нажинский умеет быть глыбой льда, умеет быть бесчувственным роботом, но он точно не приемлет ложь.

Но между нами не только тот случай с трусами. Я пока в принципе не готова… с ним.

— Я не могу пока, Ярослав, — сглатываю и говорю с трудом, будто мне пережали горло. — Слишком… слишком много всего.

Он замирает. Сжимает челюсти, а потом медленно убирает руки. Делает шаг назад. Нажинский растерян, оглушён эмоциями.

— Хорошо, — отвечает глухо. — Я готов ждать.

Понимаю, что должна уйти. Прямо сейчас.