Непорочная для Мерзавца

Я глохну для всего остального мира, наполняюсь тобой под завязку, упиваюсь вусмерть, как сладким вином, которое в жизни не пил."

"Беру ее за подмышки, легко тяну вверх, пока соски не оказываются на уровне моих глаз.

Обхватываю губами, жадно втягиваю в рот, пропускаю между зубами, царапая до хриплого выдоха Киры.

— Сильнее… — умоляет она, и я крепко щипаю ее за второй сосок.

И снова мостик, но на этот раз я фиксирую ее своими бедрами и усмиряю еще одним тяжелым толчком. Я столько раз мечтал о том, как буду вот так жестко сосать ее грудь, как она будет кончать от одного моего языка на ее возбужденной плоти. Но действительность рвет жалкие блеклые фантазии, как нетерпеливый ребенок — подарочную упаковку.

Она такая мокрая, что я чувствую ее жар сквозь плотную ткань, и чтобы не ворваться в это тело прямо сейчас, сжимаю челюсти на соске. Еще немного боли для мелкой дряни, немного ее:

— Эл… Эл… Горький Эл…

Я проталкиваю ладонь между нашими телами, чуть отклоняюсь на бок, чтобы видеть, как мои пальцы первый раз утонуть в сочной влаге. Но Кира брыкается, пытается свести колени, чуть не выкручивая руку. Ее глаза такие огромные и испуганные, словно я делаю что-то совершенно невозможное. Может быть, ее не разу не ласкали? Вполне возможно. Кто станет церемониться с девочкой, продающей любовь за деньги. Лучшая прелюдия для нее — щедрые чаевые до работы. И она готова автоматически.

Проталкиваю колено между ее ног, снова вколачиваю в матрас своим телом.

— Передумала? — Я дам ей уйти, если она скажет «да», но без нее этой ночью я сдохну.

Она кусает свои чертовы губы, и я подталкиваю ее, медленно погружая внутрь средний палец. Фейерверк ее взгляда просто слепит. Мое колено не дает ее ногам схлопнуться в неприступную преграду, и я налегаю бедрами на собственную ладонь, имитируя толчки, которыми — уже, блядь, так скоро! — зайду в нее по самые яйца.

Кира невообразимо краснеет, мотает головой. Она словно оголенный провод: натянутая, опасная, совершенно неподконтрольная. Убийственная в своей странной чистоте. Она не может быть ангелом, это просто химера, порождение моего больного мозга, которому хочется, чтобы я был для нее первым и единственным.

Но так не бывает.

Глава двадцать девятая: Габриэль

— Я сломаю тебя, моя маленькая заводная обезьянка Кира, — обещаю я, чувствуя странную боль от того, как она смотрит в этот момент. — Подарю тебе новый ошейник, грязнуля, поверх которого надену полностью, на хрен, черное покрывало.

— Эл… — Она задыхается, потому что я перекрываю ей кислород еще одним сладким поглаживанием: между ее припухшими лепестками, там, где одного прикосновения к тугой горошине достаточно, чтобы она заколотила пятками по кровати.