Непорочная для Мерзавца

Когда поняла, что мне не хватает цвета его глаз, царапающего звука его голоса, его запаха.

Его пальцев у меня на запястьях.

Его вкуса на губах, которые я сгрызла в кровь, пытаясь достать еще хоть немного Габриэля Крюгера у себя из-под кожи.

Я знаю, что такое «Стокгольмский синдром»[6] и у меня определенно он.

Я знаю, что поступила правильно, когда сожгла мосты к своему Агрессору.

Я каждый день рву в себе хрупкий росток чувств, которых боюсь и не понимаю, безжалостно выдираю его с корнем, но он пробивается снова и снова.

Я просто тихо и мирно… схожу с ума от болезненной патологической зависимости.

Возможно поэтому даже не удивляюсь, когда на пороге моей квартиры оказывается Дима. Как всегда, в стильном костюме, белой, до рези в глазах, рубашке, модном галстуке. И с плюшевым медведем, который больше меня.

— Ты заболела? — Знакомое беспокойство в голосе.

— Просто грипп, почти прошло.

Я не предлагаю ему зайти: просто оставляю дверь приоткрытой и иду в комнату.

Дима идет следом, осматривает заваленную всякими лекарствами прикроватную тумбочку и тяжело вздыхает.

— Уверен, что тебе безопасно здесь находиться? — спрашиваю я, накидывая на плечи толстый тяжелый плед. И на всякий случай поясняю: — Я не про вирус.

Дима сажает медведя прямо на пол, качает головой и прижимает меня к себе.

Мне сразу становится спокойно и тихо-тихо, как в могиле.

— Кира, выходи за меня замуж. Я все знаю… про твое прошлое.

* * *Приходится постараться, чтобы высвободиться из их объятий. Димы вдруг становится слишком много, и он меня душит: собой, своим внезапным появлением, своей настойчивостью. Он словно выкачивает воздух из моей крохотной квартирки, и хочется немедленно броситься к окну.

— Кира, прошу, выслушай меня.

Дима нехотя выпускает меня из объятий, но идет буквально шаг в шаг, когда я, пытаясь придумать, что ответить, иду на кухню. Ставлю чайник, настойчиво отмахиваясь от попыток помочь.

— Я дал задание своей службе безопасности… — начинает Дима, и я поднимаю руку, чтобы он не продолжал.

Руки, когда кладу в чашку два кусочка рафинада, дрожат. И это его «я дал задание» сжимается вокруг головы стальным обручем, продавливает до самого черепа. Он дал задание узнать, кем я была. Он имел на это право. Все верно, так и должно быть.

— Я понимаю, что после всего, что сделала, не заслужила доверия, — бормочу я, не рискуя снимать с плиты свистящий чайник. — Но я сказала тебе правду. Я не была девочкой из эскорта в том смысле, как думают многие. Нет, я не оправдываюсь, заслужила.

Обидно, но я сжимаю веки, чтобы не дать ни единого шанса слезам. Я не имею права плакать, а он имеет право не доверять ни единому моему слову и злиться на то, что поставила его репутацию под удар.

Я не сразу понимаю, что все это говорю вслух.