Непорочная для Мерзавца

Она не сопротивляется, но едва успевает переставлять ноги, подстраиваясь под мой быстрый шаг. Останавливаюсь, когда перед глазами маячит каменный забор, а могилы остаются далеко позади. Я безбожник, антихрист, потому что поклоняюсь своей собственной вере, в которой нет херни про всепрощение, вторую щеку и «не согреши», но даже я уважаю покой мертвецов.

Разжимаю пальцы и вытряхиваю безвольную руку Киры. Краем глаза замечаю, как Кира прячет руку за спину, морщиться от красного браслета на коже — следа моего неласкового приветствия.

— Увижу тебя здесь еще хоть раз — закопаю рядом, — обещаю ни капли не лукавя.

Худая бледная дрянь… улыбается? Она это серьезно? Вот так, словно я пообещал задарить ее радужными пони, улыбается?!

— Так иди за лопатой, Эл, — отвечает Кира. Совершенно, блядь, потерявшая страх Кира.

— Вырой могилу. На будущее. Чтобы потом не заморачиваться.

Эл. Она назвала меня Эл. Своим поганым блядским ртом, словно имеет на это гребаное моральное право.

И я снова быстрее, чем она: сжимаю ее щеки пальцами, вдавливаю внутрь, до упора, до зубов, так, что зеленые глаза становятся влажными от слез.

— Как ты меня назвала? Ну-ка, повтори.

— Я-тебя-не-боюсь-Эл, — говорит она по словам, словно для умалишенного.

И я правда не знаю, почему до сих пор позволяю ей дышать.

Пальцы разжимаются и этот жест совершенно точно не в зоне моего контроля. Просто в голове будто вспыхивает огромный стоп-сигнал, который предупреждает, что эта маленькая тварь снова влезла мне под шкуру и достала то, что давно отболело.

Разбередила, как рой дикий ос, вот только в своей слепой злобе они набросились не на своего обидчика, а на первого, ко повернулся под руку — на меня самого. И кажется, что злость течет по венам, такой яркий и сильный концентрат, что запросто может заменить кровь. И тогда я стану долбаным злым героем из комикса, мистером Хрен_ты_меня_проведешь_грязнуля.

Кира отступает, и рукавом, как сопливая девчонка, подтирает глаза. Не ревет — и то хорошо.

— Я приехал на свадьбу, — кривляюсь в злой усмешке. Она вскидывается, хлопает ресницами, как бестолковая Барби, хоть даже в резиновой кукле сексуальности больше, чем в этом ничтожестве, которое вызывает только два желания: накормить, а потом к херам собачьим пинками вытолкать из нашей жизни. — Что, дядя не сказал тебе?

Дима — полный дурак. Или нет — он осел, кретин и тупица, потому что я предупреждал его, с кем он собирает связаться, а вместо слов благодарности услышал пожелание не совать нос в его жизнь. И нравоучение в его занудном стиле: «Тебе пора взрослеть и учиться прощать».

Надеюсь, дорого любимый дядя, ты по достоинству оценишь, как я послал в жопу твою мудрость.