Непокорная для шейха (СИ)

И онемевшие руки от стальной хватки конвоиров, сопровождающих меня на верную смерть…

Я пыталась вырваться, понимая, что ничего это не изменит. Меня не били, а на мои попытки вырваться внимания не обращали. Волокли — хоть и не причиняя при этом боли, но неумолимо. Навстречу неизбежному, без жалости или иных эмоций.

Когда меня посадили в машину, я уже не принадлежала сама себе. Дрожала, не понимая, что происходит. Гнала прочь мысли, что это всерьез. Вот сейчас проснусь, и все закончится. Прижмусь к груди Висама, услышу биение его сердца, навсегда прогоню тревоги в самых дорогих объятиях…

Я не знала, что такое средневековье существует. Оттого не могла в это поверить. И когда машина тронулась, даже не поняла, что происходит. Дорога показалась мне мгновением.

Я, наверное, все еще не верила в это даже тогда, когда автомобиль свернул по неосвещенной дороге к заливу. Огни вилл мерцали вдалеке, а здесь же царила тьма. Только равнодушные звезды, яркие и холодные, безмолвно взирали с высоты.

Меня грубо вытолкали из машины. Я не удержалась на ногах и упала в еще не остывший песок. Полоснуло по сердцу, словно лезвием, воспоминанием — руки и губы Висама, шёпот падающей одежды, наше единение под рокот волн… и тотчас же стерлось из памяти. Ужас окончательно возвел свои знамена в моем рассудке.

Меня потянули за руки. Я ошеломленно уставилась на цепи и оковы, которые застегнули на моих руках. Тяжелые. Ржавые. И — не смейте судить строго — в тот момент мысль о том, что меня не убьют, а продадут, была как спасение. Я готова была на это согласиться!

Белая фигура двигалась по пустынному пляжу. Меня вновь подхватили за руки и грубо поволокли. Цепи болтались, били по коленям. Ноги тонули в песке. Кожа покрылась солью от слез, а глаза все еще застила пелена. Меня поставили на колени в песок, заставив пригнуть голову. Но я узнала в белом приведении своего основного врага — Давуда Аль-Махаби.

Он остановился передо мной, и я ощутила себя песчинкой в бескрайнем океане. Свекор что-то резко сказал моим конвоирам, и их руки разжались. Мужчины вернулись к машине.

Я могла только беспомощно вздрагивать. Сильная и гордая в своем уютном мире, где не всегда было спокойно, но не царили столь варварские законы — сейчас я готова была плакать, умолять, едва ли не целовать ноги, чтобы остаться в живых. Чтобы выжить. Отомстить. Или не отомстить — главное, не умирать такой мучительной смертью!

— Итак, Кира, — с фальшивой усталостью в голове изрек эмир. — Ты опозорила меня. Моего сына. Мой дом. Ты наверняка знала, какое за это полагается наказание.

— Это вы… вы же все устроили… зачем? — вздрагивая всем телом и не имея сил остановить слезы, спросила я.

Давуд отрицать не стал. Присел на корточки, глядя на меня с любопытством и равнодушием одновременно.