Мой ненастоящий

— Или эта справочка сейчас же полетит на электронную почту моему сыну, — мой ядовитый тон не очень-то впечатлил Ветрова-старшего, — и тебе предстоит разбираться с последствиями своего предательства. Он вышвырнет тебя сам. Насколько я его знаю — вышвырнет.

Да, он может. У всякого терпения бывает конец, и он действительно может счесть, что с него достаточно моих попыток побега.

Или… Или он меня оставит. Как домашнюю зверушку без права голоса, и то, что мне казалось возможными симптомами оттепели — умрет на корню. Он больше никогда мне не поверит.

Куда ни глянь — везде топь и болото. Выбора и вправду совершенно нет.

— Ну и что же ты мне скажешь, Маргарита? — напоминает о себе Карим Давидович. — Совсем скоро мой сын спохватится, что тебя нет внизу. И в этом случае мое предложение потеряет свою актуальность. Два раза я предлагать тебе уйти по-хорошему не буду. Так что валяй. Выбирай.

Издевку в голосе он даже не старается скрыть.

Действительно, выбирай, Рита. «Уйти по-хорошему», взяв «что дают», предать Влада или допустить собственное разоблачение. Что он узнает, что я все-таки готовила почву для отступления.

Черт меня дернул с этой экспертизой. Просто хотела понять, каким же именно образом моя подпись оказалась на заявлении, без всякой задней мысли, но кто сейчас поверит в мое любопытство, когда предательство — куда более верибельный мотив для подобных инсинуаций.

— Ты видно думаешь, что у меня железное терпение, девочка? — тон отца Влада становится антарктически ледяным. — Я ведь могу отправить ему письмо прямо сейчас. И посмотреть, как быстро ты вылетишь за порог его дома, его фирмы и его жизни в принципе.

Ну что ж, если он формулирует свой вопрос так…

— Отправляйте, — бессильно озвучиваю я, чувствуя, как острие копья в моей груди медленно проворачивается, сминая мои легкие в кровавое месиво, — что бы он со мной ни сделал, я это приму. И если он решит, что я ему не нужна — это будет его решение. А не мой побег.

Произношу это и шагаю обратно в дом. Достаточно с меня этого разговора.

— Надеешься на его снисхождение? — презрительный голос моего свекра настигает меня уже у самого входа. Его пристальный взгляд я чувствую спиной, даже не поворачиваясь.

Я замираю всего на секунду, а потом покачиваю головой. Нельзя надеяться на то, чего просто нет. Уж чем-чем, а снисхождением, милосердием мой муж не одарен от рождения.

Не знаю, на что я надеюсь. На что-то невозможное по своей сути.

Отчасти, я надеюсь, что меня остановят.

Что скажут, что все это розыгрыш, проверка, что на самом деле, у Карима Давидовича были другие причины разговаривать со мной на эту тему, да еще и так небрежно. И моего разоблачения не будет.

Но вот заканчивается первый мой шаг.