Нелюдь

Пусть я — гомосексуалист, зато они — вообще педерасты, причем пассивные. — Он имел в виду, что считает их гораздо в большей степени извращенцами, чем себя.

— Разрушить великую державу, а потом еще распродавать ее — разве это не ужасное извращение? — говорил он.

Одним словом, мы подумывали о разводе.

— Тебе будет легче встречаться со своими мальчиками, если ты будешь жить один, — говорила я, — да и мне, может быть, еще удастся наладить свою нормальную жизнь. — Но Гена очень не хотел. Он привык к такой совместной жизни. И нашел себе союзницу…. — Юльку. Как это ни странно, но она любит его, мне кажется, даже больше, чем меня. И она категорически просила меня не расставаться с ним, но ломать нашу семью.

Наверное, для ребенка это естественно — бояться разрушения стереотипов. Мы провели чудесные две недели в Крыму, а потом, когда вернулись, я уже как бы вошел в их семью в качестве полноправного члена. Я стал — официальным любовником…

Геннадий Андреевич за столько лет «подпольной» жизни, в неестественной атмосфере выработал некий общий стереотип поведения. Он был тут, и как бы не тут. Ни разу, ни словом, ни жестом он не выдал своего отношения ко мне. Его сдержанность была поистине феноменальной.

Иногда мы сидели все вместе в гостиной и я смотрел на лица этих двух людей. Казалось бы ничем не выдающиеся лица. Но только для того, кто не знает их историю. Для постороннего, для равнодушного взгляда нет в них ничего удивительного.

А я смотрел и видел их совсем по-другому. Двух людей, которые пятнадцать лет жизни лгали, кривили душой, притворялись. Перед всеми, даже перед маленькой девочкой, которую уже, наверное, можно было назвать их дочкой.

Пятнадцать лет бояться каждый день разоблачения и позора. Суровых санкций, мер, постановлений, комиссий…

И оставаться самими собой только в редкие минуты одиночества, в редкие минуты, когда не видело их обоих всевидящее око непримиримого к чужим слабостям общества.

Говорят, что прежнее тоталитарное коммунистическое государство организовывало гонения на инакомыслящих. На всех, без особенного разбора — на политических диссидентов, на верующих в Бога, на сексуальные меньшинства, на художников-модернистов… Словом, почти на всех, кто не укладывался в прокрустово ложе дикой «коммунистической», а точнее — непросвещенно-тоталитарной морали…

Но, право, не стоит так уж обвинять во всем этом именно то государство. Ничего путного у него бы не вышло, если бы все это не находило живейшего отклика и понимания в широких массах самого народа.