Нелюдь

Хельга вспомнила о днях нашего студенчества, и буквально слезы показались на наших глазах.

«Как молоды мы были, как искренно любили, как верили в себя…» Незатейливая советская песенка, сказано очень точно и хорошо.

— Я и потом тебя вспоминала, — продолжила Хельга. — Уже когда была замужем… Все жалела о том, что мы тогда с тобой разбежались.

— Так о чем тост? — спросил я, устав держать поднятую стопку. И тут же понадеялся, что мой голос прозвучал не слишком грубо и не оборвал цепи ностальгических размышлений Хельги.

— Тост — за нас с тобой. Которые все-таки встретились, спустя много-много лет, — сказала Хельга, одним махом выпив свою порцию ядреного заморского напитка.

— Ты не подумай, что я рассопливилась, как выпившая русская баба, — вдруг спохватилась Хельга. — Я совсем не такая…

— Вовсе я не думаю такого, — ответил я. — Тем более, что мне известно, что ты не русская баба.

— Да, я — эстонская баба, — произнесла Хельга и шмыгнула носом. — Впрочем, это почти одно и то же… Так вот, и замужем я вспоминала о тебе. Мне иногда казалось, что именно с тобой у нас могло бы все получиться хорошо.

— Не так, как с Левой? — спросил я, ничего не имея в виду, просто, чтобы поддержать разговор.

— Давай не будем о Леве, — ответила Хельга, вытирая слезу тыльной стороной ладони. — Как говорится — не будем о грустном. Это — перевернутая страница моей биографии.

— Кстати, я слышал, что он теперь живет в Германии? — спросил я. — Это правда?

— Сейчас многие живут в Германии, — сказала моя визави. — Я ничего о нем не знаю, кроме этого. У каждого своя судьба.

Это была чистая правда. Настолько чистая, что я даже не счел нужным ничего говорить. Своя судьба была у Левы, своя — у Хельги, и своя — у меня…

— Знаешь, Феликс, думаю, что мне не удастся устроить тебя к нам на работу, — сказала Хельга деловым тоном, стараясь перевести разговор на первоначальную тему. — Аркадия Моисеевича я плохо знаю. Известно только, что он — очень неприятный и замкнутый человек. И если он не хочет никого брать, то не возьмет. А моя рекомендация ничего для него не будет значить.

— Ну и Бог с ним, с Аркадием Моисеевичем, — ответил я. Мне и на самом деле показалось, что нет смысла дальше насиловать Хельгу по этому бесперспективному вопросу.

Может быть, Скелет и был прав, прося меня «внедриться» в эту больничку, но невозможно же выпрыгнуть из собственных штанов… Как я могу влезть в морг больницы, если там сидит этот мрачный Аркадий Моисеевич и Хельга никак не может мне помочь?

Мы выпили еще по одной рюмочке, и между нами установилась тишина. Мы оба молчали. Лицо Хельги раскраснелось, она исподволь смотрела на меня, а я — на нее.