Некоторые не попадут в ад

За свою долгую жизнь он был пять раз женат, всякий раз на ярких женщинах (раньше это было предметом гордости — теперь же любой дебил может пять раз жениться на сногсшибательных девках), сидел в тюрьме за попытку создать кусок России на севере Казахстана (в сущности, теперь мы занимались на востоке Украины тем же самым), коротко посещал пять или шесть военных конфликтов — скорей как наблюдатель, но в Сербии повоевал несколько недель в пару заездов (я всю его сербскую эпопею, чуть, в стиле старика Эда, мифологизированную, неплохо знал, потому что многократно пьянствовал с теми сербами, что были с ним рядом).

Я вообще знал и помнил его жизнь едва ли не лучше, чем он сам: я читал все его книги и помнил его стихи, бессчётное их количество.

С книгами у старика Эда были забавные отношения.

Он ненавидел литературу.

Он хотел быть диктатором, полубогом, но лучше — богом. Он был сумасшедший. Он был гений.

А тут, говорю, литература.

Сочинителей он презирал. Сочинители оскорбляли его уже тем, что у него была общая с ними профессия. Он, что ни говори, тоже писал тексты, и получал за это деньги. Это его кормило.

Может, он хотел, чтоб его кормили экспроприации; или отвоёванные в кровавых боях плантации, что-то такое; а тут — тексты. Сочинения.

Трогательно: старик Эд лет тридцать назад перестал писать стихи, — а как только старик Эд переставал чем-то заниматься, он тут же подвергал это занятие остракизму.

Лет пятнадцать он издевался над рифмующими идиотами, на всякий вопрос о том, сочиняет ли он ещё, брезгливо кривился и говорил, что такой ерундой нет смысла заниматься серьёзному человеку.

Но природа берёт своё. В тюрьме он снова начал писать стихи: и поэзия была им прощена.

Зато после тюрьмы он бросил писать романы — и теперь настойчиво повторял, что никакие романы больше не нужны. Потому что зачем ещё нужны романы, если он их бросил писать.

Заодно он считал, что и кино — не меньшая, чем романы, пошлость и глупость. Однако посещал кинотеатры. Я себе воображал иногда, как он там сидит, по-стариковски, с тремя охранниками, с подружкой, и вглядывается в экран, часто хмурясь, но иногда удивляясь, даже прицокивая; дитя, да и только.

Романы были уже не нужны, потому что — это его поляна, он в своё время там гулял, всё пометил, и покинул, — пусть там трава не растёт; а фильмы — ну, пусть пока будут. Тем более, что о нём толкового фильма ещё не сняли. Вот снимут о нём — тогда можно будет и этот жанр похоронить. В романах — слипшиеся комья слов, тут — слипшиеся кадры; тоска.

Более всего старику Эду желалось повелевать дивизиями, двигать армиями, отправлять кого-то на смерть, и самому идти — вместе со своими солдатами: у него хватало на это бешенства и ярости, он был сильный парень. Сильный старый парень.