Некоторые не попадут в ад

(Всякую молодую, привлекательную женщину бойцы называли: Джессика. «Смотри, Джессики идут». Происхождение этого термина осталось мне неизвестным.)

Араб, хрустнув огурцом, спросил подозрительно, разглядывая ту, что посередине: «А кто это?».

Ответил: «Инопланетянка». И сразу тему перевёл: ну, какие новости, чего молчим-то, целый день меня не было, говорите уже.

— В том-то и дело, что нет. Аист унёс.

Араб назвал позывной, — не молодой, но и не старый, мой, думаю, ровесник: молчун, неплохой боец, упёртый в какой-то своей тайной правоте, о которой никому ничего не сообщал.

Налив себе сока в стакан, Араб дорассказал:

— На позициях опять всю ночь кошмарили друг друга. Утром сменились. По дороге ни на что не жаловался. Зашёл в комнату на располаге, сделал шаг — и рухнул. Потрогали: готов. Сердце встало.

Я поискал подходящую реакцию внутри. Вместо ответа вдруг удалил все три фотографии, которые только что показывал товарищам.

Нечего дозревающим мертвецам живых людей беспокоить.

Последний раз мы сидели на берегу, у ставка, — Батя, Саша Казак, я… Охрана по периметру. Кажется, это был уже август.

(Надо собраться, расшевелить память — что было, чего не было, в какой последовательности, кто крайний, за кем занимать, я последний.)

Батя рассказывал, смеясь: «Мне жена сегодня с утра говорит: иди, выпей, забудь про все дела. Посиди с друзьями, отдохни как следует. Чтоб не видела тебя до полуночи».

Он сам приготовил плов: когда я приехал, ароматный чан уже дымился.

Привезли обученную девушку с кальяном.

Разлили мы, как обычно, на двоих — но вдруг Саша Казак, впервые на моей памяти, взял и махнул целую рюмочку.

Я проследил глазами происходящее: о как.

— Что-то случилось? — спросил негромко.

— Сейчас Батя расскажет.

Батя как раз накладывал нам плов.

Ему очень хотелось, чтобы плов понравился, он несколько раз спросил: как, не переварен, не переперчён, овощи хороши?

Батя отлично готовил. Ему нравилось жить, готовить, стрелять, побеждать, смеяться, пить водку.

Мы быстро выпили первую бутылку, оставшись трезвыми, нам принесли вторую, холодную.

Пока ели плов, уполовинили и её.

Точно помню: Батя говорил ласковый тост за жён, — он что-то рассказал про свою, забавное, — я тоже ответил личной историей; он заливался, довольный, — чокались, стоя, пили до дна.

«Кто мы без них? — повторил Захарченко. — Кто бы нас ещё терпел».

Установили кальян. Я никогда в жизни не пробовал курить кальян, и не очень хотел. Батя всё приставал к Сашке Казаку: «Ну, попробуй, ну, попробуй!» — тот тоже отказывался, но поддался на уговоры, затянулся; потом и я — все с одного мундштука, вроде как побратались.

Батя хохотал: «Ну как? Как?» — ему хотелось, чтоб всем нравилось, чтоб все ликовали.

У всех был праздник.

Сначала шумели. Потом тихо смотрели на воду.