Некоторые не попадут в ад

Когда он отключился, я ещё некоторое время хлопал глазами, видя и слыша вокруг себя всё это.

Потом прошло; но сахарок на донышке остался. Можно накарябать и подержать на языке, жмурясь.

Он звонил раз в три, или в четыре, или в пять месяцев — всегда весёлый, всегда счастливый, всегда полный очарования и сил: без труда можно было догадаться, как он умеет влюблять и покорять, и как он умеет давить — тоже.

Потом мы встретились, обнялись — мне искренне казалось, что он раза в два меня больше, что у него огромные руки, что меня прижала на миг к могучей груди сразу вся русская аристократия — вернее даже, боярство.

При таких объятиях сразу ощущалось, что род мой захудал, что предыдущую тысячу лет медок я пробовал только в гостях, да и молочка с яичком доставалось мне не всегда; но грех жаловаться всё равно — дополз же и до этого чудесного дня.

Из дюжины главных национальных фильмов мой старший товарищ сделал треть, но воспринимались они уже не как мелькание кадров на экране, но как часть общенародной и личной моей биографии.

Помимо этого, он заседал в государственных советах, владел, по слухам, алмазными копями и деревообрабатывающими производствами, присматривал за всем остальным кино сразу, и был советником императора не то чтоб по каким-то конкретным вопросам — а, скорей, по делам всего сущего, движению светил небесных и копошению гадов земных.

Наконец, он был один из самых известных и титулованных русских в мире, где-нибудь между Шаляпиным и Барышниковым, и не столь многими иными.

…Встречающий подвёл меня к дому; режиссёр — в чём-то домашнем, лёгком — вышел навстречу.

Я плавно переместился в какой-то то ли виданный, то ли нет — но давно ожидаемый фильм.

Четверть часа спустя мы расселись за большим столом.

По правую руку отчего-то усадили меня, приблудного, по левую — действующего министра. Следом, поочерёдно: православный батюшка — мудрец и, более того, не в ущерб сану, остроумец, напротив — харизматичный (глаза! нос! голос!) представитель богоизбранного народа, кажется, фотограф или фельетонист. Далее: прямой потомок одного русского классика, титана, — и, в пандан, капитан дальнего плавания, вернувшийся из кругосветного путешествия…

На самом конце стола — сбоку припёка, поодаль, через два пустых стула от крайнего — сидела одна из дочерей режиссёра: тонкая, высокая красавица, смотрящая на всё происходящее с легко и безупречно замешанными любовью (направлена ровно на отца, остальным досталось по касательной), иронией (объект растворён в пространстве и визуально не опознан), теплотой (к миру вообще и к этому лету в частности; впрочем, в дальних комнатах кричали и боролись с присмотром нянек её, кажется, дети — возможно, что к их голосам).