Час негодяев

Второй… я вдруг увидел, что он плачет… молча, беззвучно плачет, и слезы, катясь по его закопченным щекам, проделывают в грязи дорожки…

– Все будет добре… – Я прижал его к себе, как будто он был Вячеслав, которого я так и не нашел. – Все теперь будет добре…

Знал бы я…

Знали бы мы все…

О судьбе Вячеслава я узнал уже двадцать второго, когда все, в общем-то, уже закончилось.

Все эти дни я перемещался по Майдану… где-то помогал, где-то подхватывал, где-то подносил… в общем, делал то же, что и все. Майдан… В эти два дня, питаясь чем попало, спя где попало, я понял, что ничего до этого не знал о Майдане. Майдан был огромным живым организмом, в нем практически не было командиров, а если и был, то первые из равных, он с презрением относился к политикам и, тем не менее, решал задачи, которые другим были бы не под силу. Каждый из тех, кто там был, и был Майданом. Майдан жил по закону, сформулированному еще гениальным писателем Томасом Клэнси: заплати любую цену, неси любой груз, перебори любые лишения, помоги любому другу, борись с любым врагом. Люди как муравьи таскали шины, укрепляли баррикады, помогали раненым, готовили еду. Многие были в старой, оборванной одежде, многие кашляли и выглядели так, как будто не спали несколько суток. Но стоило только объявить какой-то клич, как из-под земли вырастали люди и вставали рядом с тобой, подставляли плечо. Это было… если сказать, что это было потрясающе, – значит, не сказать ничего.

В какой-то момент даже я, старый и циничный, поверил, что все действительно будет добре. Что куда-то разом денутся охреневшие от безнаказанности менты, вороватые депутаты, но каким-то чудом изменится сам украинский народ. Вороватый, завистливый, гонящий на красный свет, когда никто не видит, дающий взятки. Ведь в акте дачи взятки, как и в акте любви, участвуют всегда две стороны, верно? Две, не одна…

Хотя… жизнь потом показала, что ни хрена «добре» не будет.

В тот день, днем двадцать второго, меня подвели к одному из «афганцев». Он сидел возле палатки, курил и смотрел куда-то невидящим взглядом, куда-то вдаль. Курил равнодушно, равномерно, как автомат, пропуская через себя отравленный дым. Увидев в моей руке бейдж Вячеслава, усмехнулся… как-то по-человечески.

– А говорил, что потерял…

…

– Кто он тебе?

– Сын.

– Добре… – сказал он. – Хороший парнишка был. Дельный. Не пугался…

– Был?

«Афганец» снова глотнул сигаретного дыма и спокойно сказал:

– Пропал он. Без вести.

– Как это произошло?

– Он с нами был. Я… я послал его в пятерке Дракона в Музейный переулок. Осмотреться… видели мы кое-что.

Я молча ждал.

– Дракон… теперь двухсотый. Еще трое – с ним же… А Мурзик… их не нашли.

«Афганец» посмотрел на меня.

– Мы его Мурзиком звали.

Я промолчал.