Не вычеркивай меня из списка…

А Ури в ответ и насмешливо так, и ласково:

– Нет, почему же, она у нас разгова-а-аривает…

Берёт в свои ладони корявые лапки старухи и спрашивает:

– Галя, как твоё отчество?

– Молодец. А год рождения твой?

– Умница. А где ты руки отморозила?

– Как?! Она воевала?! – удивляюсь я.

– Она Герой Советского Союза, – нежно улыбаясь этой горке старой плоти, говорит Ури, поглаживая Галины скрюченные руки. – Ей недавно ещё один орден приезжали вручать. Она зенитчица, снайпер, сбивала самолёты. Кучу немецких самолётов сбила. А руки отморозила о снаряды, зимой. Они ж ледяные были, сами понимаете…

И, озирая зал со всей этой публикой, доживающей свой срок, принялся рассказывать о каждом, да такое рассказывать – волосы дыбом! Там у каждого биография на роман…

– Ты! Ты назвал меня сукиным сыном?! – несётся с отдалённого стола.

– Вот ещё наш военный контингент, – говорит Ури и кивает в сторону задиристой парочки, Моше и Элиягу.

– Как? Погодите… На какой же это войне?

– На нашей, – вздохнув, отвечает Ури. – На одной из наших войн. В одном танке подорвались. Вон, видите, у того и у другого рубцы на затылках? Экипаж машины боевой, как в той песне. Вот только не помню, кто из них кого вытаскивал и кто был командиром. То ли Моше, то ли Элиягу. Но оба, бедняги, пострадали необратимо. Оба – инвалиды ЦАХАЛа… В прошлом году сестра Моше хотела перевести его в какое-то дорогое место, но мы все и родственники Элиягу встали насмерть: как можно их разлучать!

– Я?! Ты назвал меня…

– Ты, ты! Настоящий сукин сын!

– Моше! – строго окликает Ури. – Прекрати, мальчик! Это некрасиво…»

Мы сидим за столом, чистым и пока ещё пустым: ужин скоро принесут. Завтра – Пурим, весёлый карнавальный праздник; минут пять как из столовой высыпалась компания студентов соседней ешивы, разодетых в костюмы. Битых полчаса они здесь притоптывали, дудели в жестяные дудки, крутили трещотки и распевали песни. Когда наконец убрались, стариковское общество за столами осталось – как берег в отливе – в цветных колпаках и блескучих паклях на головах, с накрашенными щеками. Более всего это напоминает массовку в одном из фильмов Феллини.

Мама похожа на старого клоуна: кто-то нахлобучил ей на голову пластиковую шляпу-котелок и обвёл губы пунцовой помадой. Это не издевательство, а хорошая примета: в Пурим принято наряжаться и дурачиться.

– Видишь… – она обводит зал тощей рукой. – Это всё моя работа! Дело было на базаре, продавец разложил товар… А я понимала, что понадобится и Илюше, и Яше… и всё быстренько провернула!

– Ты молодец, мам… Вот тебе суп несут.

– Я хочу, чтобы ты забрала это домой.

– У меня есть дома обед. Это тебе.