Бунтари не попадают в рай

 – Все, на безумства уже не тянет?

– Когда тянуло, я тебе об этом сообщила, – чеканит Кац с таким раздражением, будто я ее уже достал. – А теперь мне хочется просто посидеть. Спокойно.

А ведь еще совсем недавно она с томной улыбкой на губах заглядывала мне в глаза и с визгом висла у меня на шее после очередного выигрыша в карты. Тогда она была озорной, беспечной, без малейшего намека на пафос и заносчивость. Куда же это все подевалось? Почему передо мной опять стена из бронебойного равнодушия?

– Ой, ну простите, – едко бросаю я, поднимаясь на ноги и вставая напротив. – Сразу не допер, что сегодня королева не в настроении общаться с простыми смертными.

Врать не буду, обидно. Прям до одури обидно! Чувствую себя мальчиком для развлекухи на разок. Будто меня использовали и выбросили. Когда Стелле было скучно, она меня поманила, и я примчался по первому зову. А теперь я вроде как не у дел. Со мной даже поговорить нормально не изволят.

– Держи себя в руках, Бестужев, – недовольно цедит Кац, замечая, как внимание присутствующих неумолимо фокусируется на нас.

Она достает из крошечной сумочки сигарету и торопливо закуривает. Будто напускного безразличия ей недостаточно, надо еще и пеленой дыма от меня отгородиться.

Чувствую, как внутри один за другим гремят маленькие ядерные взрывы. Ударной волной сбивает мои ориентиры и сносит крышу. Радиация отравляющей субстанцией вливается в кровь, вызывая серьезные перебои в работе сердечно-сосудистой системы.

Меня трясет. От негодования, от бессильной ярости. Ну и немного от алкоголя. Я тут перед ней второй месяц душу наизнанку выворачиваю, а она мне прямо по швам мне режет. Стерва!

И чего только добивается? Зачем мучает меня своими играми? Единственное, чего я по-настоящему хочу, – это быть с ней. Просто быть с ней. Знать, что она моя. Что я ей нужен. Не на раз или на вечер, а навсегда, понимаете?

Потому что тусоваться с ней в одной компании, учиться с ней в одной группе, время от времени ловить ее заинтересованные взгляды и при этом чувствовать себя нелюбимым – невыносимо, больно, тошно!

Нет, я больше так не могу. Пусть делает окончательный выбор. Здесь и сейчас.

– Ну что? Что мне сделать, чтобы ты стала моей?! – голос Глеба звучит с надрывом, а жилы на шее угрожающе напрягаются.

– Кончай это спектакль, – презрительно фыркнув, Стелла встает со скамейки и демонстративно отходит в сторону.

Делает вид, что ее совершенно не заботит его гневная вспышка. Губы плотно сжаты, взгляд прямой и равнодушный, руки сложены на груди. Только вот пальцы, вцепившиеся в ремешок сумки, побелели от напряжения.

– Черт! Ну какая же ты отрава! – все больше распаляется он. – Всю душу мне высосала, измотала… И все мало тебе, мало, да?!

– Я сказала, хватит, – рычит Кац сквозь стиснутые зубы.