Не твоя дочь

Тихомиров не случайно здесь появился и без меня вряд ли уйдет. Ванька не знал, в каком мы ресторане встречаемся, поэтому не мог донести, а это означает, что служба безопасности продолжает за мной следить. — Нельзя отложить наш разговор? — интонацией намекая, что он мешает нашему свиданию. Берт в это время возвращает вилку в руки, гнет ее пальцами, наверное, представляя на ее месте шею Тихомирова.

— Дело касается твоего переезда, — деловым тоном, таким он обычно ведет переговоры. Отодвигая стул, садится рядом со мной. Краем взгляда замечаю, как на лице Берта дергается мускул. — Подвернулся хороший вариант, — продолжает Тихомиров. — Хозяева срочно уезжают, сдают хороший дом близко к центру за смешную цену. Вопрос нужно решить прямо сейчас, желающих много, но я договорился с риелтором о встрече. Он ждет нас через полчаса.

Это уловка. Любой риелтор ждал бы его ответа столько, сколько нужно. Глеб умеет подчинять людей, заставлять их работать на себя, он способен перебить любую цену. Я не верю Тихомирову, хотя он все так складно преподносит, что толика сомнений все-таки оседает в груди.

— Берт, ты извинишь нас?.. — за долю секунды принимаю решение. На самом деле я осознаю, что обед испорчен, если Тихомиров сейчас удалится, меня ждет тягостный продолжительный разговор с другом, за время которого ничего не изменится, но мы изрядно попортим нервы друг другу. Мое согласие – просто желание сбежать, закончить свидание с Бертом на этой ноте.

— Ты съезжаешь от родителей? — с трудом сдерживая раздражение и гнев, интересуется друг.

— Да. Обстоятельства складываются так, что мне с Варей лучше жить отдельно, — поднимаясь из-за стола. — Еще увидимся, — улыбнувшись на прощание.

— Я позвоню, — чуть подавшись вперед, произносит упрямо Берт. Он не готов сдаться и отступить, несмотря на мое признание. Не отговариваю, должно пройти время, прежде чем он смирится. Еще раз попрощавшись, я направляюсь к выходу.

— Что это было? — спрашиваю требовательно и недовольно, как только сажусь в машину и закрываю дверь. Не могу понять взгляд Глеба, там столько всего. — Тихомиров, это ревность?

— Да, это ревность, — чеканя каждый слог. — Ты моя женщина.

— Не помню, чтобы давала свое согласие, — сдерживая улыбку. Не помню, чтобы видела его настолько обнаженным, когда без труда можно уловить любую эмоцию.

— Мы договорились, что я твой любовник, следовательно, ты моя любовница. А значит, спишь только со мной, не потерплю рядом с тобой других, Милада. Ты только моя, — он говорит спокойным, но твердым голосом. У меня в крови хлещет адреналин, сердце торжествующе заходится. Дело даже не в словах, а в том, как он говорит, как смотрит. Я чувствую себя единственной женщиной в этом мире.