Не смей меня... хотеть

Белье — не преграда, конечно, большей помехой может служить его рост и габариты, но вряд ли это хоть чуть-чуть притормозит.

— Захар… Нас увидят… Нет… — уже без особой надежды на пробуждение разума в этой бестолковой больной голове шепчу я и замолкаю."

"Ощущаю, как меня касается внизу твердый жесткий член, замираю обреченно и позволяю уложить ногу на широченное плечо.

Захар наклоняется, ложится на меня полностью, смотрит жестко через паутину фатина, глаза его горят по-дурному.

— Моя принцесса, — говорит он, а затем толчком заполняет до упора.

И я вскрикиваю от боли и сладости одновременно. Эти два ощущения переплетаются настолько тесно, что одно без другого невозможно. Неполно.

Захар усмехается, и это так порочно, так круто…

— Грязная принцесса… — шепчет он, выходя и снова врываясь, выбивая очередной жалкий вскрик, — нравится тебе это? Да? Да?

— Да… Да… Да…

Я теряюсь в ритме, теряюсь в его словах, его запахе, его напоре бешеном, безумном, и соглашаюсь со всем. Только чтоб не останавливался. Только чтоб продолжал.

— Моя? Моя? Да? — ему надо это слышать, похоже…

В сексе Немой очень разговорчив, до сих пор не привыкну никак.

— Да, твоя, твоя, твоя… — а мне нравится отвечать ему, говорить правду, ощущать его в себе, такого большого, такого грубого, такого жесткого. Моего. Только моего.

Мы смотрим друг на друга через фатин, и полное ощущение сейчас, что это не юбка между нами, а тонкая фата невесты. И это — наша брачная ночь, наш обмен клятвами. Первый раз.

Лицо Захара, жесткое и грубоватое, сейчас невероятно серьезное, взгляд темный и жадный. Он поглощает меня, заставляет тонуть, умирать от каждого движения, ритма, становящегося все сильнее и сильнее.

Я уже не понимаю, где мы, голова летит, хочется вжаться еще крепче в него, хочется ощутить вкус его губ и умереть, наконец, от кайфа. Только с ним такое возможно, только он так умеет делать.

— Смотри на меня, Алька, смотри, кошка… — приказывает он, ускоряясь. И я послушно смотрю. Ловлю все оттенки удовольствия, протягиваю его тонкой нервущейся струной между нами. Она звенит, напрягаясь, достигая ультразвука. И, когда Захар, рывком убрав преграду фатина между нами, вжимается в мои губы твердо и грубо, я взрываюсь, выдыхая ему в рот свой мучительно-долгий стон освобождения. И ловя его ответ.

Нас трясет от наслаждения, от длительного, мучительного кайфа, от того, как друг на друга смотрим.

Это невыносимо, это нельзя ощущать, потому что как теперь жить обычной жизнью, когда знаешь, что может быть так?

Как вообще теперь жить? Если не всегда рядом?

Похоже, Захар, ощущает то же самое, потому что долго целует меня, гладит, что-то тихо неразборчиво похрипывает в ухо. И явно не торопится отпускать.

А я не хочу, чтоб отпускал.

Но приходится.