Не промахнись, снайпер!

Несмотря на значительное расстояние, немецкие самолеты прорывались к Дону, иногда бомбили мосты и какие-то другие объекты.

Однажды мы стали свидетелями редкого зрелища. Наши истребители крепко подковали немецкий бомбардировщик «Хейнкель-111». Громадный самолет, с застекленной рубкой, густо дымя, шел прямо над нами. Кажется, один мотор не работал. Хвост светился пробоинами, а пулемет в нижней размочаленной кабине под брюхом свисал вниз. Кто-то даже разглядел убитого стрелка.

Два «Лавочкина», пуская короткие пушечные очереди, видимо, гнали немца на наш аэродром. Но фрицы, выбрав поляну, посадили самолет километрах в трех от госпиталя. Летчиков искал взвод НКВД с собаками. Рассказывали, что один летчик то ли застрелился, то ли был убит, оказывая сопротивление. Двоих взяли живыми. Это был едва не первый случай, когда я видел в небе наши самолеты.

А тут подоспела весть о капитуляции армии Паулюса в Сталинграде и объявлении в Германии трехдневного траура. Устроили не только праздничный обед с вином, но и вручали награды. Меня все же нашла медаль «За отвагу». Не знаю, какая из двух. Обещанная комбатом Ефимцевым или ротным Чистяковым. Не все ли равно? Медаль «За отвагу» считалась среди солдат почетной наградой, не то что ЗБС («За боевые заслуги»), которыми награждали и писарей и телефонисток. Если получил «За отвагу», значит, ты действительно воевал и чего-то стоишь. Я носил медаль дня два на халате, затем завернул в тряпочку и спрятал среди документов.

Из госпиталя меня выписали числа десятого февраля. Я еще хромал, но приехавший майор из санитарного управления армии сказал:

— С легким ранением три месяца лежит. Не многовато ли?

Элла Борисовна что-то тихо объясняла ему, вставляя слова по-латыни. Объясняла, что рана глубокая и еще не зажила. Но майор, наверное, забыл латынь и упрямо твердил:

— Весна подходит, Красная Армия везде наступает, а молодые, здоровые парни пролеживают бока. Ну-ка, пройдись, сержант.

Я сделал несколько шагов туда и обратно.

— Хромает немного, — согласился майор. — Наверное, на жалость давит.

— Ничего не давлю. На фронт, значит, на фронт, — огрызнулся я.

— Молодец, парень. Так и надо!

— Я не парень, а сержант. Снайперскую книжку имею и двадцать восемь уничтоженных фашистов.

Капитан на мой выпад ничего не ответил, лишь черкнул строчку в блокноте и стал беседовать с другими ранеными.

— Дурачок ты, Федя, — сказала потом Элла Борисовна. — Кто тебя за язык дергал? Рана не зажила, не хотела я тебя отпускать."

"— И я не хочу с вами расставаться. Но лучше на фронт, чем такие слова от тыловых крыс слушать.

— Я тоже в тылу.

— Вы — другое дело. Вы хирург… и красивая.

— Ну вот, дождалась комплимента.